Янь Жуюй с унылым видом прислонился к огромной ладони, нависшей за его спиной словно пятиперстная гора. Он чувствовал себя ничтожным, жалким и совершенно беспомощным.
Ни Чёрный босс, ни нефритовый браслет не подавали признаков жизни. Судя по всему, непосредственной угрозы они не чуяли. Впрочем, обольщаться не стоило: одноглазые гиганты вовсе не были безобидными добряками — их недавнее безумное буйство до сих пор стояло перед глазами.
Но вот это слово… «Первородный Зародыш». Жуюй слышал его уже во второй раз.
Прижав к груди спальный мешок, он поднял взгляд на бледные вертикальные зрачки обступивших его исполинов и попытался заговорить:
— Вы… только что… сказали «первородный зародыш». Что это значит?
Чтобы его уж точно поняли, он чеканил каждое слово, делая паузы.
— Говорить… Не понимает, — покачал головой гигант, державший его на ладони. Его бас прогремел подобно раскату грома.
Похоже, Жуюй изъяснялся на общепринятом наречии, которое великанам было чуждо. Вспомнив интонации и прерывистый ритмический рисунок их речи, он попытался прижать язык к нёбу и выдать похожий звук:
— Ш-ш-о-о-р…
В ответ прозвучала куда более сложная тирада:
— Кх-ш-о-о-р-т-а-х!
Один из гигантов мгновенно просиял. Схватив Янь Жуюя в огромную охапку, он от радости пустился в пляс:
— Говорит! Говорит! Разговаривает!
Мир перед глазами Жуюя закружился в бешеной пляске. Он едва успел вцепиться в волосяной покров исполина, пока его спальный мешок улетал куда-то в пропасть.
— Стой!
К ним тяжелым шагом приблизился еще более массивный гигант. Опустив увесистую затрещину плясуну, он прогремел:
— Первородный зародыш… укачает!
Отчитав неразумного сородича, вождь бережно перехватил Жуюя в свои ладони.
«Хе-хе-хе», — раздалось сверху.
У Жуюя до сих пор кружилась голова. Он обречённо зажмурился: ещё один дурачок-великанище.
Из дальнейших сбивчивых объяснений Жуюй уяснил лишь одно: Первородный Зародыш представляет для них невероятную ценность, но почему именно — разузнать не удалось. Умом эти одноглазые исполины походили на малых детей, однако обладали сокрушительной физической силой и практически непробиваемой плотью, позволявшей им с легкостью сминать любых чужаков.
Вождь взобрался на курган и издал протяжный клич. На этот зов со всех сторон начали сходиться другие гиганты. Жуюй, вцепившись в жёсткие пряди на макушке вождя, осторожно взглянул вниз — падение с такой высоты гарантировало мгновенную смерть. Он поспешно забился поглубже в густую шевелюру, точно в алые чащи Призрачного леса Крайнего Запада.
Как ни странно, от багровокожего исполина не исходило никакого дурного запаха — лишь едва уловимый аромат свежей травы. Жуюй вдруг вспомнил, что за все эти дни ни разу не видел, чтобы великаны что-либо ели. Неужели они вовсе не нуждаются в пище?
Эти одноглазые исполины из Бесконечного Лета были теми самыми потомками гигантов, о которых в новелле упоминалось в связи с кровавым походом Гунсунь Чэня на Небесную секту Мухуа. Сидя в густых волосах великана, Жуюй усомнился в достоверности прочитанного. Как такие наивные добряки могли превратиться в беспощадные орудия убийства?
Созванные кличем великаны постепенно возвращались к вождю. Один из них, разочарованно понурив голову, медленно поплелся назад, оставляя на равнине глубокие выбоины от тяжелых шагов.
Спустя некоторое время на этой бесплодной равнине возникли две фигуры.
— Теперь-то я понимаю, почему всякий сюда входящий обречен на смерть, — тяжело дыша, произнес Сюнь Шанпин. — Наткнись мы на такую ораву — нас бы в порошок стерли, вместе с душами!
В первый же день они столкнулись с несколькими исполинами, забавлявшимися охотой на заклинателей-демонопоклонников. Великаны с легкостью разрывали несчастных на части или втаптывали в грязь. Вчера же друзья по неосторожности сами привлекли внимание одного из гигантов — и тот преследовал их целые сутки.
Его туша легко выдерживала любые удары оружия, оставлявшие на коже лишь бледные царапины. Лишь к исходу дня им удалось нащупать уязвимое место — небольшие рожки на макушке. Но исполин берег их пуще глаза, не подпуская к себе ни на шаг. Если бы не давешний рев, увлекший великана прочь, Сюнь Шанпину пришлось бы пустить в ход козырную карту.
— Куда только провалился этот Гунсунь Чэнь? — вздохнул Шанпин. — Из-за того рева мы потеряли его из виду, да и Гунсунь Лан куда-то сгинул.
Гунсунь Ли задумчиво потер подбородок:
— Тебе не кажется, что с Семнадцатым братом происходит что-то странное с тех самых пор, как мы вошли в Бесконечное Лето?
— Да при чем тут Бесконечное Лето! — фыркнул Шанпин. — Все началось в тот день, когда он встретил Янь Жуюя.
— Но когда Жуюй исчез, Семнадцатый держался удивительно спокойно, — качнул головой Гунсунь Ли. — Это поразительно.
— Э-э, брат мой, он просто напускает на себя вид хладнокровной старой черепахи, — с мудрым видом ухмыльнулся Сюнь Шанпин. — На самом деле он явился сюда исключительно ради Янь Жуюя, а в душе у него сейчас бушует настоящий шторм.
— Ты больно смел, пока его нет рядом, — поддел его Гунсунь Ли.
— Хе-хе, во время Перехода через Бедствие у него вылез демонический омут в душе. Язык может лгать, а вот демоны разума — никогда!
Гунсунь Ли признал его правоту.
— А ты любитель чесать языком за спиной. Впрочем, Бэйтан Мэн отзывается о тебе совершенно справедливо.
Ледяной голос, прозвучавший из ниоткуда, заставил Сюнь Шанпина подпрыгнуть на месте и отскочить на несколько шагов.
Бэйтан Мэн была его невестой, сосватанной родителями. В юности они регулярно тузили друг друга. Из-за ее несгибаемого, сурового нрава Шанпин не питал к ней теплых чувств, хоть она и считалась величайшим гением клана Бэйтан. Впрочем, семейный брак на Северном континенте Сюань редко строился на любви.
— Мои отношения с Бэйтан Мэн — это наше личное дело! — буркнул Шанпин, скрывая неловкость. — А вот ты где пропадал целые сутки?
«С Янь Жуюем он ласков, точно весеннее солнце, а с друзьями — суров, будто лютая зима! Видит цель, не видит препятствий!» — мысленно возмущался Шанпин.
— Ходил смотреть на Жуюя, — сухо ответил Гунсунь Чэнь.
Друзья опешили.
— Раньше ты казался таким сдержанным, а теперь сам не свой, — не удержался Гунсунь Ли. — Ну и как он?
Гунсунь Чэнь опустил взор.
«Жалкий… и бесконечно трогательный».
В окружении гигантов крошечный Янь Жуюй выглядел абсолютно беспомощным, но эти жуткие создания почему-то прониклись к нему трепетной любовью. Они позволяли мальчику восседать на своих макушках и даже трогать заветные рожки. Их низкий, рокочущий рев был полон нежности…
То, как легко Жуюй завоевал любовь целого племени, вызвало у Гунсунь Чэня приступ неопределимой, темной ярости.
Гунсунь Ли заметил, как лицо Семнадцатого брата наливается ледяной угрозой, и поспешил сменить тему:
— Насчет этих гигантов… тебе удалось что-то выяснить?
* * *
В это время «трогательный и жалкий» Янь Жуюй спокойно спал, уцепившись за длинные волосы на макушке своего спутника. Во сне ему не явился даже Чёрный босс.
Проснувшись, Жуюй задумчиво размышлял: почему оба его покровителя — и Белый, и Чёрный — затаились? Неужели тот, к кому его ведут, питает отвращение к чужакам? Или конкретно к Гунсунь Чэню?
Великаны передвигались с поразительной скоростью. За полтора суток они миновали бескрайние равнины, устремляясь в самые глухие дебри, куда не ступала нога человека. Жуюй, устроившись на макушке вождя, время от времени доставал духовные плоды и подкреплялся.
Но шаги исполина были слишком размашистыми, удерживать равновесие становилось всё труднее. Заметив это, вождь бережно перенес крошечного человека на открытую ладонь. Новое место оказалось куда устойчивее, вот только теперь на Жуюя глазели десятки ошалелых вертикальных зрачков. От такого внимания у него перехватило дыхание, а рука с духовным плодом застыла у рта.
Маленький цветочный дух, напротив, чувствовал себя прекрасно: он беспечно кружил вокруг Жуюя и ластился к его щеке.
Видя эту картину — крошечного человека и крошечного духа, — еще один гигант от умиления застыл с блаженной улыбкой.
Вождь раздраженно крутанул стопой и отвесил ему пинок:
— Пошел вон!
Великанище с ревом укатился прочь.
Жуюй лишь дар речи потерял от подобной картины.
Даже с исполинским шагом гигантов путь занял около полумесяца. Наконец они остановились. Вождь осторожно ссадил Жуюя на свое широкое плечо.
Перед ними предстал Водопад Небесного Наклона.
Грандиозный поток воды обрушивался прямо из облаков, пробивая толщу земли и вздымая облака серебристой мороси. Пространство вокруг напоминало сказочную обитель бессмертных: над огромным озером, бурлящим у подножия водопада, вились клубы густого пара.
Глядя на эту невероятную картину, Жуюй вновь усомнился в реальности текста новеллы. Он действительно переродился в книге, но увиденное своими глазами разительно отличалось от написанных строк. То, что автор описывал в романе, было лишь крошечным фрагментом картины… полуправдой.
Вождь великанов радостно зарычал, указывая вниз:
— Рыба! Первородный Зародыш!
Из бурлящих вод озера медленно поднялась фигура. Жуюй разглядел белоснежную человеческую торсовую часть, плавно переходящую в гибкий чешуйчатый хвост, рассекающий воду.
Сирен повернулся и устремил взор на Янь Жуюя, укрытого плечами исполинов.
— С возвращением, — раздался неземной, чистый и эхоподобный голос.
Жуюй замер. Его сознание вновь качнулось к опасной грани, но не успела тьма поглотить его, как из глубины духовного моря вырвался ослепительный чистый свет. Белоснежный лотос распустил лепестки, укрывая его разум и согревая угасающие чувства.
А наяву на его плечи легли знакомые, сильные руки, привлекая к широкой груди.
Жуюй опустил взгляд на темную ткань одеяния:
— Брат Семнадцать?
— Я здесь, — отозвался Гунсунь Чэнь.
В то же мгновение в голове Жуюя раздался гневливый рык.
— Ляньжун, — мысленно позвал Жуюй.
Оба воплощения возникли одновременно. Не успел Жуюй опомниться, как вспыхнувшее белое пламя оттолкнуло темную фигуру Гунсунь Чэня. Белый лотос властно заключил Жуюя в объятия, не позволяя никому приблизиться.
Янь Жуюй только про себя вздохнул: «Опять они за свое… Хоть бы на сирена постыдились оглянуться!»