Маленький сирен Лань, зацепившись крошечными ручками за край глубокой чаши с водой, тоненьким писком позвал:
— Жуюй, Жуюй! Камень души!
Напоминание Ланя заставило Янь Жуюя опомниться: артефакт ведь способен указать точный путь к гробнице. Гу Юнь упомянул лишь то, что искать нужно на Восточном континенте Юй, но о конкретном месте не обмолвился ни словом.
Ожерелье из камней души лежало спрятанным ещё с тех пор, как они миновали толщу времени и пространства. Янь Жуюй долго потрошил пространственное кольцо, пока наконец не извлек украшение наружу. Взглянув на алый нагрудничек, ничуть не потерявший яркости, он невольно улыбнулся и положил артефакт подле водной чаши.
Нынче Белый босс спокойно обходился и без чужого тела — видать, узы Братской могилы над ним ослабли. Не будь у Янь Жуюя способности служить мостом к древней гробнице, погребенной в глубине веков, его полезность для Белого давно сошла бы на нет.
Опершись локтями о стол, Янь Жуюй принялся болтать с малюткой. Лань уверял, будто ему «всего-то» сто пятьдесят три года. От этого «всего-то» у Жуюя удрученно опустились плечи — вот уж воистину пропасть между мирами смертных и бессмертных.
— Лань, как думаешь, стоит мне рассказать им?
А вот можно ли вообще говорить... Раньше и по сей день Янь Жуюя заботило лишь одно: сумеет ли Гунсунь Чэнь принять правду. На прочее ему было плевать. Сколько раз он уже проговаривался о грядущем — и ни разу Небеса его не покарали.
Маленький сирен вильнул хвостиком в чаше, пустил пару пузырей и снова вынырнул на поверхность. Он толком не понимал, о чём спрашивает Жуюй, но тихонько, детским нежным голоском пробормотал:
— А Жуюю... разве не обидно?
Слова прозвучали ласково, но укололи, точно крошечное лезвие.
Янь Жуюй лишь печально усмехнулся и встал, чтобы сменить воду в посудине.
— Разве это плохо? — негромко отозвался он.
Запутанное происхождение, о котором он сам не имел представления, да постоянные превратности судьбы давно подорвали его веру в непреложность книжного сюжета. Если Гунсунь Чэнь и остальные, опираясь на его знания, сумеют обойти смертельные ловушки — тем лучше. А до того, обидно ему или нет... В этом мире слишком много несправедливости, стоит ли печалиться об одной-единственной мелочи?
Воду в чаше меняли дважды в день, и Лань чувствовал себя настолько уютно, что даже в море возвращаться не спешил. Помахивая синим хвостом, он подпер кулачками подбородок и погрузился в размышления. Среди сиренов он был самым младшим, дар провидения у него едва теплился — так, смутные предчувствия. Но Лань четко сознавал: юноша, крутивший в руках Камень души, глубоко несчастен.
В этом путешествии Янь Жуюй даже не пытался прятать лицо — ему стало попросту не до мирской суеты, и началось это ещё в Бесконечном Лете.
Малютка лениво перевернулся в воде, выдохнув цепочку пузырьков:
— Но Лань не хочет, чтобы Жуюй грустил.
С этими словами малютка ловко выбрался из посудины. Его рыбий хвост на миг замерцал прозрачной лазурью и распался на пару тоненьких ножек, тут же подкосившихся на деревянной столешнице.
Янь Жуюй торопливо протянул палец. Лань ухватился за него ручонками и принялся упорно переставлять ватные конечности.
— Жуюй, я пойду и отщипну у них немного удачи! Поделюсь с тобой!
Ростиком от силы в три вершка, малютка отшагал пару шагов, совсем выбился из сил и повис на пальце юноши. Спустя мгновение он ласково потерся щечкой о подушечку пальца.
Янь Жуюй опешил, а затем невольно улыбнулся.
— На что мне их удача? — Он щелкнул кроху по лбу свободным пальцем. — Я бы скорее пожаловался, что им самим удачи не хватает.
Повисшая «вяленая рыбка» мгновенно встрепенулась.
— Вовсе нет, ты ошибаешься! У них удачи — о-го-го сколько! Завались! — Чтобы показать размер, Лань плюхнулся обратно в воду, превратил ноги обратно в хвост и с помощью освободившихся рук очертил в воздухе круг, превышавший его собственную голову.
Янь Жуюй молча вытер тряпицей забрызганный стол.
Шел тринадцатый день плавания. Завтра они наконец достигнут берегов Восточного континента Юй. Камень души, лежавший возле чаши, под действием его духовной силы со скрежетом покатился, а затем воспарил в воздух, указывая строго на юго-восток.
Несколько раз проверив направление и убедившись, что указатель не меняется, Янь Жуюй убрал артефакт. Сперва он хотел сообщить обо всем обоим боссам, но тут же передумал: Белый сам вручил ему этот камень, неужто он не знает, куда держать путь?
Вытащив из цветочного горшка заспанного цветочного духа, он переставил чашу с сиреном ближе к изголовью и решил прилечь.
Лань висел на краю чаши, с его мокрого торса капала вода. Он ткнул пальцем в цветочного духа — тот, будучи кротким созданием, лишь покорно терпел.
— Ой! Жуюй, Жуюй! Его сейчас утащат! — вдруг пискнул малютка и закрыл ладошками лицо, точно перед его взором мелькнуло жуткое пророческое видение.
Янь Жуюй вздрогнул и торопливо сжал порхающего духа в ладони:
— Кто утащит?! — тревожно выдохнул он.
Бедолага-дух сопровождал его во всех странствиях и стал верным спутником. Потерять его было бы тяжелейшим ударом.
Лань лишь пробормотал нечто невнятное, так и не сумев разглядеть детали, и от досады с головой ушел под воду, сердито пуская пузыри. Янь Жуюй понимал: Гу Юнь отправил малыша с ним ради закалки дара, так что укорять его не стал. Успокоив кроху, он переставил чашу на комод и сам улегся в постель, крепко прижав к себе крошечного спутника.
— Сяо И, ты уж смотри, не потеряйся...
Пошептавшись с духом, Жуюй на всякий случай достал изысканную клеточку, излитую некогда Белым боссом. Тонкая работа была защищена чарами, так что юноша уговорил Сяо И укрыться внутри. Если наутро Лань поведает нечто конкретное, придется превозмочь гордость и умолять боссов об услуге — лишиться Сяо И он никак не мог.
Так он и уснул, крепко обнимая драгоценную клеточку.
Лань положил подбородок на край чаши и с обидой уставился на резную клетку. Пора бы и ему спать, но из-за того, что похититель остался неизвестным, сон не шел. Сирен метался по чаше, нервно плеская хвостом и заливая комод брызгами.
Шур-шур...
Едва уловимый шорох заставил его замереть. Над краем посудины вновь неторопливо показалась мокрая головка.
Ого-го!
* * *
— Жуюй! Жуюй!
Янь Жуюй сквозь сон услышал тоненький голосок. Выбираясь из объятий дремы, он сонно пробормотал:
— Лань... что такое? — Голос от истомы звучал совсем тихо, едва слышно.
— Сяо И пропал!
Сирен, догребший от комода прямо до подушки, благоразумно отпрыгнул назад — и вовремя, потому что Жуюй в ужасе взвился на кровати.
Взгляд упал на постель: клеточка стояла на месте, но внутри было пусто.
«Мать твою!» — мысленно взвыл Жуюй.
Глаза юноши блеснули отчаянной решимостью. Перерыв все одеяла и не найдя ни следа духа, он схватил клетку и босиком кинулся к двери.
— Жуюй, Жуюй! Одежда! Лань! — заверещал малютка.
Опомнившись, Жуюй накинул верхнее ханьфу, сгреб сирена, посадил себе на макушку и выскочил из каюты.
* * *
Облаченный в черное Гунсунь Чэнь стоял, скрестив руки на груди, и хладнокровно наблюдал, как Ляньжун вертит в пальцах крошечное беззащитное создание.
Шел тринадцатый день плавания, и ровно тринадцать дней Янь Жуюй бездельно сидел безвылазно у себя.
Чёрный босс про себя отметил: маскироваться Жуюй совсем не умеет. Чтобы скрыться от чужих глаз незаметно, следовало действовать исподволь, шаг за шагом. А столь показное избегание лишь распаляло чужое любопытство.
В дверь дробно и сбивчиво постучали. Белый с раздражением швырнул цветочного духа на стол — вид у него был такой, будто он жаждал задушить любого, кто посмел нарушить покой.
Чёрный бросил взгляд на испуганно трепещущего духа, а затем шагнул к дверям и распахнул их.
На пороге стоял Янь Жуюй — в поспешно наброшенном халате, взъерошенный и трогательно беспомощный. В лютый морской холод его нежные ступни оставались босыми, пальцы покраснели от стужи. Но Жуюю было не до холода: едва углядев Чёрного босса, он жалобно шмыгнул носом:
— Брат Семнадцать... Сяо И пропал!
Не успел он задаться вопросом, почему на пороге каюты Белого его встречает Чёрный, как Гунсунь Чэнь без лишних слов подхватил его на руки и перешагнул порог.
— Не суетись, — ровно проговорил мужчина.
Янь Жуюй инстинктивно вцепился в его плечи и уже открыл рот, как вдруг заметил Ляньжуна, с особым цинизмом дергавшего цветочного духа за крылышко.
Янь Жуюй замер.
Ну надо же... Теперь понятна причина спокойствия: похитителем оказался свой же!
Гунсунь Чэнь осторожно опустил юношу в кресло, взмахом руки призвал деревянную лохань, от которой веяло морозом, быстро растопил лед и бросил туда пару огненных камней. Студеная вода мгновенно закипела приятным теплом.
Жуюй с изумлением наблюдал за этими ловкими приготовлениями. Когда Чёрный босс протянул руки к его озябшим ногам, юноша в панике спрятал покрасневшие ступни под подол и забормотал:
— Я... я сам справлюсь!
Чтобы сам Гунсунь Чэнь мыл ему ноги?! Это уж чересчур!
Однако Чёрный босс без лишних слов сжал его лодыжку. Горячее прикосновение широкой ладони заставило Жуюя вздрогнуть — только сейчас он осознал, как сильно замерз. Мужчина сперва обогрел ледяную подошву ладонью и лишь затем опустил в лохань. От горячей воды у Жуюя перехватило дыхание, но вырваться из хватки, похожей на железные тиски, не было ни единого шанса. Пришлось терпеть.
Впрочем, едва кожа привыкла к теплу, ломота сменилась приятной истомой. Но сносить то, как Гунсунь Чэнь склоняется перед ним, Жуюй всё равно не мог. Он неловко ерзал, пытаясь отодвинуться:
— Брат Семнадцать, оставь... Я и сам посижу, попарю ноги!
Вдруг спина уперлась во что-то твердое. Из-за плеча донесся ледяной, насмешливый голос Ляньжуна:
— А ты вовремя, Янь Жуюй.
Волоски на затылке юноши встали дыбом. Он опасливо оглянулся на Белого босса. Что за тональность? Звучит так, будто с него пришли выбивать долги!
— А-а! Жуюй, Жуюй, это он украл Сяо И! — пропищал Лань с его макушки, от усердия едва не сорвав голосок.
Янь Жуюй тяжело вздохнул: да знаю я, знаю...
Он бережно снял сирена с головы и спрятал за пазуху — не дай бог Ляньжун в сердцах прихлопнет малютку.
— Что, боишься, я случайно сверну ему шею? — ядовито усмехнулся Белый.
Жуюй очутился меж двух огней. Единственное, чего ему хотелось — это притвориться мертвым.
Но тут Чёрный босс снизу так надавил на акупунктурную точку на ступне, что Жуюй жалобно ойкнул, мгновенно умывшись слезами. Скрепя сердце, пришлось отвечать Белому:
— Ляньжун... Зачем ты забрал Сяо И? Есть какое-то дело?
Кто ж знал, что Чёрному мало просто омыть ноги — он удумал еще и разминать их! Да так ревностно, что Жуюй едва не лишился чувств от боли, превратившись в мягкий воск.
Ляньжун положил тяжелую ладонь ему на плечо и тихо проронил:
— До этой пичуги мне дела нет. А вот к тебе вопросы имеются.
Жуюй сперва перевел дух, но тут же обомлел, осознав смысл сказанного.
— Спрашивай... — с трудом выдавил он.
А что ему оставалось? Соврать, будто срочно нужно уйти? Лодыжки сжаты в кулаке Чёрного — и шага не сделаешь. Оба босса проницательны до ужаса. Возможно, его крайняя апатия и показное отстранение в последние дни бросались в глаза. Отговорку придумать несложно, но...
Жуюй вздохнул и закрыл лицо руками.
— Спрашивайте. Я не стану лгать.
— Нам-то что с твоей лжи? — отозвался Гунсунь Чэнь. Он постелил себе на колени полотенце, аккуратно вынул распаренные ступни юноши из воды и принялся обтирать их. — Ты слишком сгущаешь краски, Жуюй.
— Это и впрямь дело серьезное, — удрученно буркнул тот из-под ладоней.
Чёрный вскинул бровь, отбросил полотенце и неспешно обувал его. Шуршала ткань. Жуюй не смел поднять глаз. Перед ним заботливо хлопотал Чёрный, а за спиной, не снимая руки с его плеча, хмуро молчал Белый.
Едва ступни в обуви коснулись пола, Жуюй юркнул в самый дальний угол кресла. Цветочный дух, трепеща крылышками, с тихим писком метнулся к нему в пазуху. Лань тут же цапнул его за бок, и оба зверька сжались в комок на груди юноши.
Глядя на двоих со статными фигурами и холодными ликами мужчин, Жуюй замер, не зная, радоваться или плакать.
— О чем ты хотел спросить, Ляньжун? — спросил он, нервно комкая подол халата.
— Передумал, — отрезал Белый. Угрюмый взор его въелся в терзаемую ткань, словно желая прожечь в ней дыру.
Гунсунь Чэнь тихо вздохнул, подошел к Жуюю, поднял его на руки и шагнул к выходу. Белый не стал препятствовать, лишь уставившись за окно.
В следующее мгновение каюта опустела.
* * *
Пока его несли, Жуюй притворялся ветошью. Опомнился он лишь тогда, когда Гунсунь Чэнь опустил его на постель в собственных покоях.
— Хочешь знать, почему мы с ним не перерезали друг другу глотки? — с ходу спросил Чёрный босс, не дав юноше и слова молвить.
Янь Жуюй сжал губы.
— Мы не способны уничтожить друг друга, — ровным тоном произнес Гунсунь Чэнь.
Жуюй вскинул голову.
Мужчина достал тяжелый подбитый мехом плащ и бережно набросил его на плечи юноши.
— Когда... когда вы это поняли? — сипло выдохнул Жуюй.
— В Бесконечном Лете.
Жуюй замер, сжимая в пальцах пиалу с горячим чаем, которую ему невнятно всунули. В Бесконечном Лете... Стало быть, пока он лежал без чувств, эти двое успели сойтись в нещадной схватке. Дикая, испепеляющая ненависть друг к другу внушала ужас. И слова «мы не можем убить друг друга» вовсе не приносили облегчения.
— Ты расстроился из-за того, что я скрыл это от тебя? — Гунсунь Чэнь опустился на одно колено перед юношей, оперевшись руками по обе стороны от него. Он не сжимал его в объятиях, но от самой этой позы веяло властным владычеством.
Жуюй от нервозности сделал пару больших глотков обжигающего чая и откашлялся:
— Я просто... подумал, что сам во всем виноват. Поступил неправильно...
«Верно, — мысленно вздохнул он. — Я не заслужил доверия, вот со мной и не делятся правдой».
— Жуюй... — В голосе Гунсунь Чэня проскользнула откровенная беспомощность. — Я утаил это исключительно из эгоизма.
Голос звучал мягко, будто тающий лед. Сюнь Шанпин и остальные не раз ворчали, что с ними Чэнь изъясняется исключительно ледяными приказами — разница была разительной.
— Этот безумец утверждает, будто отсек прошлое и разорвал узы Кармы. Однако, избавляясь от собственных оков, он находился со мной в одном временном потоке. Обломки его воспоминаний неизбежно перетекали ко мне.
Лицо Янь Жуюя изменилось. Вот, значит, почему Чёрный босс ведал о Гунсунь Ху еще до того, как они встретились!
— А твой отец?.. — не удержался Жуюй.
Его невольно томила тревога: неужели Чэнь поддался гневу и прикончил собственного родителя? Гунсунь Ху был тварью, но отцеубийство навсегда отравило бы даосский путь.
— Раз уж он так тосковал по временам, когда жил с женой в неведении, я лишь исполнял его волю, — равнодушно ответил Гунсунь Чэнь.
Жуюй сжал губы, осознав скрытый смысл. Для Гунсунь Ху это станет изощренной карой. День за днем переживать заново мгновения с супругой, сохраняя полный разум — с его-то гордыней он быстро сойдет с ума.
Жуюй молча взирал на стоящего перед ним мужчину. А тот, поправив края плаща на его плечах, продолжал:
— Узнав о том, чему лишь предстоит свершиться, я не сумел сохранить хладнокровие. Едва завершился переход через бедствие, этот ублюдок заявился и объявил, что успел добраться до Бесконечного Лета раньше меня.
Белый босс тогда уже ступил на земли Бесконечного Лета и выследил Янь Жуюя в прошлом. Ответил бы Чёрный на его вызов или нет — Белый всё равно пробил бы брешь сквозь время и пространство. Но тот психопат проговорился о тайне, скрытой в недрах Бесконечного Лета.
— Племя сиренов в Бесконечном Лете тщательно скрывается. Потомки гигантов — их стражи и одновременно тюремщики. Ни сирены, ни гиганты не способны покинуть те земли, ибо Бесконечное Лето... это их загон.
— Загон?.. — переспросил Жуюй, невольно прикрыв рукой грудь, где попискивали двое малышей.
— Разве тебя не удивляло, почему демонические культиваторы свободно бродят по Бесконечному Лету и не поддаются его чарам? — негромко пояснил Гунсунь Чэнь. — Всё просто: они берут с собой уйму Камней души. Пока энергия камня не иссякнет, безумие, подобное тому, что постигло Сюнь Шанпина, им не грозит.
Худшее, что с ними может случиться — быть разорванными гигантами. Впрочем, главным ужасом Бесконечного Лета оставалась бездонная древняя сила. Если защититься от нее, останется лишь битва умов и клинков против гигантов да сиренов.
Жуюй растерянно уставился на него:
— Если ты знал с самого начала... почему?..
Почему не предупредил Сюнь Шанпина? Зачем привел их туда? Зачем...
Гунсунь Чэнь сжал его ладонь и тихо усмехнулся:
— Жуюй, а как думаешь ты?
Несмотря на тёплый меховой плащ и пиалу с кипятком в руках, пальцы юноши заледенели.
— Он же ничего не сделал... — пробормотал Жуюй едва слышно.
— Вот именно. Потому с ним ничего и не случилось, разве не так? — парировал Гунсунь Чэнь.
Он погладил замерзшие пальцы Жуюя и, заметив, что они никак не отогреются, снова прижал их к горячей пиале. Жуюй стиснул фарфор, мысленно обливаясь горькими слезами. С чего это Чёрный босс так внезапно ожесточился?!
Гунсунь Чэнь неспешно продолжал:
— Обитель Вхождения в Грёзы и Небесная секта Мухуа проведали об этом тысячелетия назад. Всю последнюю категорию лет они охотились на гигантов и сиренов. Останки одного гиганта служат долго, а вот сирены расходуются быстро. При этом плодовитость у племени сиренов ничтожно мала. За десятки веков истребления в горных водоемах едва ли наберется полтора десятка выживших.
Лань был единственным детенышем, родившимся у них за последние двести лет. Вот почему главный герой романа «Ветер всколыхнул тучи», явившись в Бесконечное Лето, застал там одних лишь гигантов...
— Гу Юнь... он ведь всё предвидел? — с тяжелым сердцем спросил Жуюй.
Двое малышей у него за пазухой казались неподъемной тяжестью. Отставив пиалу, Жуюй бережно прикрыл ладонью зверьков и зажмурился. Неудивительно, что Гу Юнь ронял те странные слова. Их гибель была предрешена, и сирены знали о своем неотвратимом конце. Какая жестокая, безысходная участь! Неужели им суждено смотреть, как гибнет целый древний род, и сложа руки ждать расправы?
— У того ублюдка есть свои цепи и свои разгадки. Но есть кое-что, о чем хочу знать я, — тихо выдохнул Гунсунь Чэнь. — Я хочу знавать о тебе всё, Жуюй.
— Обо мне и так всё известно, — качнул головой юноша.
Помимо того факта, что он попал сюда из другого мира, жизнь его была как на ладони. На что тут тратить силы? А о том, чего он и сам не ведает, всё равно не поведать.
— Жуюй... Сколь бы тайн ни таила твоя суть, нынче ты в теле смертного, — лик Гунсунь Чэня потемнел от невыносимой тоски. — Если твоя жизнь и впрямь ограничена лишь сотней лет...
В его голосе прозвучала такая отчаянная, животная боль, какой Жуюй прежде у Чёрного никогда не слыхал.
Смертная плоть, вековой предел. Таков вечный закон Небес. В каноне было четко сказано: волшебные снадобья и духовные эликсиры не способны продлить век смертного. Столетие — нерушимая грань. Сколько культиваторов плакали над гробом возлюбленных-смертных, беспомощно глядя, как тлеет чужая красота! Никакие секты не запрещали подобных союзов, но трагический опыт предков учил мудрости.
— Даже если век мой — всего сотня лет... — тихо заговорил Жуюй. — Этого вполне достаточно.
Для него это ничем не отличалось от прежней жизни.
— Достаточно?! — В глазах Гунсунь Чэня вспыхнуло белесое марево.
— Прожить век без болезней и невзгод — разве это не счастье? — Жуюй вспомнил свои скромные земные мечты. Сто лет без боли — о большем он и не грезил.
— Стало быть, ты ни на миг не пускал меня в свое сердце, — Гунсунь Чэнь с тоской вздохнул и провел рукой по волосам.
Жуюй хотел было оспорить эти слова, но стоявший на коленях мужчина внезапно поднялся, бесцеремонно сжал его подбородок и вонзился зубами в нежные губы. Юноша шикнул от резкой боли:
— Брат Семнадцать, ты!..
Никакой романтики — одна сплошная глухая боль до слез. Но сердце в груди заколотилось как безумное, а бархатный шепот мужчины пьянил лучше любого вина.
— Жуюй... Твой Брат Семнадцать любит тебя, — он тихо, искушающе хмыкнул. — И сотни лет мне мало. Катастрофически мало.
Жуюй застыл, прижав пальцы к припухшей, искусанной губе.
Вот каков был истинный эгоизм Гунсунь Чэня.
Гунсунь Чэнь навис над ним, полностью накрыв своей тенью:
— Ты жаждешь безусловного доверия. Но без оглядки, без единой капли лжи довериться можно лишь тому, кто тебе бесконечно дорог.
Он заглянул юноше прямо в душу:
— А чего же ты... ожидал от меня, Жуюй?