Янь Жуюй не терял из виду силуэт Чёрного Гунсунь Чэня, тогда как Белый словно растворился в воздухе — от самого входа в заснеженные горы тот ни разу не показался на глаза.
— Тебе лишь кажется, — прошептал прямо на ушко Чёрный, прильнув сзади. Его горячие губы коснулись обнажённой шеи Янь Жуюя.
— Чувства сирен способны всколыхать само естество этого края, — донёсся глухой, печальный голос Белого. В то же мгновение он больно укусил Янь Жуюя за губу. — Десять тысяч лет слияния и уподобления... Как думаешь, во что превратилось это место?
Янь Жуюй болезненно нахмурился. Обе его руки оказались зажаты: одна ощущала ледяной хлад, другая — палящий зной, словно его разрывало между пламенем и льдом.
— Янь Жуюй...
— Жуюй...
Их голоса сплетались воедино, тягучие, неразделимые. Янь Жуюй уже не понимал, кто шепчет пред ним, а кто страстно дыханием обжигает затылок. Слова проникли глубоко в разум, пробуждая в памяти осколки разрозненных образов.
* * *
С наступлением ночи метель немного утихла.
Янь Жуюй, весь день просидевший под древним древом в обессиленном оцепенении, слегка ткнул Гунсунь Чэня пальцем и серьезно произнес:
— Я всё-таки хочу попробовать.
— Что ж, дерзай, — ответил Чёрный.
На этот раз он не стал его удерживать. Напротив, привлекая молчавшего полдня юношу к себе в объятия, тихо добавил:
— На худший край... я всегда смогу вытащить тебя обратно.
Янь Жуюй усмехнулся:
— Ты так уверен, что я влипну в неприятности? Нельзя замышлять что-то хорошенькое?
Высвободившись из объятий, он поднялся на ноги. Снежная круговерть безумствовала вокруг, однако ни одна снежинка не смела упасть на них.
Почему эта заснеженная гряда была так мертва? Не из-за этих ли ледяных ветров, выпивающих из живых душ последние капли жизни? Повсюду, насколько хватало глаз, простирался лишь белый саван, сквозь который проглядывали редкие старые деревья, веками противящиеся лютому хладу. Ни единого всплеска жизни, ни единой зеленой веточки.
В глубине этих гор явно таилась великая загадка. А вот имеет ли она к нему отношение — станет ясно этой ночью.
* * *
Наступил час Цзы.
Янь Жуюй опустился в снег в одиночестве. По его просьбе оба спутника отошли подальше, хотя для культиваторов их уровня подобное расстояние оставалось лишь условностью — шагнуть к нему они могли за долю мгновения.
Днём они уже осмотрели окрестности. Кроме едва уловимых следов нескольких живых людей, в округе не ощущалось ничьего присутствия, что лишь подчеркивало гигантские размеры снежного хребта. Погруженный в непроглядную тьму ночи, Янь Жуюй провел пальцами по гладкой тыльной стороне зеркала, нащупывая узоры.
Если уж Чёрный с его вопиющим чутьем ничего не заметил в пределах своего духовного взора, вряд ли здесь кто-то скрывался. Были ли эти горы слишком велики, или же искатели уже...
Янь Жуюй перевернул зеркало.
Гладкая зеркальная поверхность, направленная на него, не отражала ровным счетом ничего. Юноша запнулся. Подумав сперва, что дело в отсутствии света — ведь его смертное тело не видело во тьме, — он вознамерился достать из пространственного кольца что-нибудь светящееся. Однако в тот же миг зеркало вспыхнуло само по себе.
Янь Жуюй замер и приподнял его повыше.
Его лика в нем не было.
Заинтригованный, он вгляделся в темно-красный отблеск, заливший стекло. Поверхность окрасилась в мрачный багровый цвет. Вслед за первым огоньком, похожим на мерцание фонаря, прорезались новые алые нити и точки. Загораясь одна за другой, эти струйки слились в алые свечи, а те сплелись в тонкие алые нити, укутав в плотный кокон крошечный зародыш.
Янь Жуюй изогнул бровь: этот кокон находился аккурат там, где сидел он сам.
Стекавшиеся к кокону алые ручейки невидимо питали безмолвно висящую в пространстве оболочку.
Юноша протянул руку к зеркалу.
Ледяное стекло не остановило его: пальцы беспрепятственно прошли сквозь преграду и коснулись одной из алых нитей.
Нить едва заметно дрогнула. В тот же миг из нее вырвался импульс и хлынул по пальцам прямо в разум Янь Жуюя.
"О Божество, умоляю, яви милосердие, защити моего сыночка, даруй ему благополучие..."
То был тихий шепоток пожилой женщины, молившейся на коленях перед семейным алтарем.
Янь Жуюй помимо собственной воли почувствовал её гордость и щемящую тревогу. В его сознание хлынули сведения о ее сыне. В доли секунды он узнал, что тот служит чиновником в царстве Чжао на Северном континенте Сюань. Путь его лежал через опасные земли, и потому любящая мать пришла зажечь перед божеством Лампу вечного огня и пожертвовать на благовония.
Лю Мин.
Стоило ему услышать молитву матери, как он узнал имя этого человека и воочию уловил его текущее местонахождение.
В этот самый миг Лю Мин намыливал шею верному коню, уходя от погони на просторах Северного Сюаня, а за ним гналась дюжина разбойников, вознамерившихся обобрать чиновника до нитки.
В ту же секунду Янь Жуюем овладел гнев.
Стоило его чувствам вспыхнуть, как лошади преследователей разом рухнули наземь. Конский ржач огласил степь; разбойники кубарем полетели в пыль, ломая руки и ноги, в диком ужасе не понимая, какая неведомая сила сбила их с ног.
"Хватит".
Отключив сознание от первой нити, юноша инстинктивно дотронулся до следующей.
Красивая молодая женщина стояла на коленях под проливным дождем, билась лбом о придорожный приют для божества. Кровь из разбитого лба смешивалась с дождевыми потоками, превращаясь в грязную жижу.
"Молю тебя, яви милосердие! Пусть он умрет поскорее... Я отдам свою жизнь взамен..."
Перед глазами предстала картина: жестокий сородич ворвался в ее дом, утащил её силой, а защищавших её родителей зверски забил до смерти.
Вспышка ярости.
Мужчина, безопасно сидевший у себя в доме, внезапно испустил дух, изойдя кровью из всех семи отверстий.
Следующая...
Следующая...
И ещё одна...
Он погрузился в какое-то полубессознательное оцепенение, потеряв счет времени. Повсюду раздавались мольбы, ото всюду неслись молитвы. Несметные тысячи голосов рыдали от горя, выли от боли, шептали слова благодарности и ликования. Под этим чудовищным девятым валом чужих страстей его собственное "я" стремительно размывалось, угрожая раствориться без остатка.
Он созерцал тысячи чужих жизней, проносясь сквозь бесконечный калейдоскоп судеб.
Злодеи просили о благополучии, праведники стенали от несправедливости; но пуще всего было дурных помыслов и невыносимой муки.
Внезапно ледяная ладонь накрыла его глаза, и хмурый, полный злобы голос прорезал цейтнот безумия:
— Хватит! Не смотри больше!
Янь Жуюй судорожно дернулся, не желая вытаскивать руку из зеркала.
Однако другая — сильная и теплая — ладонь властно сжала его дрожащее запястье и сантиметр за сантиметром выдернула его руку из кровавой пучины.
Едва пальцы покинули зеркальную гладь, как зеркало в то же мгновение рассыпалось в прах, развеявшись по ветру без следа.
Из ноздрей, ушей и уголков глаз Янь Жуюя сочились алые струйки. Он тяжело, прерывисто дышал, все еще не в силах вырваться из плена нахлынувшего океана чужих чувств. Хоть он и слышал слова Гунсунь Чэня, прояснить сознание никак не удавалось — юношу терзала лютая боль.
Сквозь мутную пелену он ощутил, как две руки с разной температурой касаются его тела с двух сторон — одна скользит вверх, другая вниз. Янь Жуюй словно понял, что они намерены сделать, и отчаянно дернулся:
— Нет... Не надо... Не смейте...
Он стонал и брыкался.
Кровь из его ран капнула на темный узор браслета-обода. Два противоположных потока — ледяной и палящий — сметущим ураганом обрушились на него, окончательно увлекая хаотичное сознание Янь Жуюя на самое дно безумной бездны.
Ему хотелось кричать от боли, но тело предательски затапливала дикая сладость. Едва он попытался вырваться, как его пальцы были перехвачены с еще большей силой.
И они погрузились в эту пучину вместе.
Лишь тихие, прерывистые стоны терялись в вое ночной метели.
* * *
Су Мэйэр сжала губы, тревожно всматриваясь в тьму.
В то самое мгновение, когда Янь Жуюй коснулся зеркала, то странное ощущение чужого незримого взгляда сперва усилилось, а затем... ослабло. Су Мэйэр не знала, как описать это чувство: казалось, будто сам Янь Жуюй на миг занял место того неизвестного, кто вел слежку... Ощущение ужаса от чьего-то пристального взора исходило именно от него.
Но следом вся враждебность испарилась. Взор остался лишь взором — безразличным скольжением по горам и рекам, лишенным малейшей угрозы.
Впервые с момента вступления на снежные кручи Су Мэйэр позволила себе расслабиться.
Такого спокойствия она не ведала с самого начала этого пути.
Однако пока она переводила дух, Гунсунь Чэнь уже поднялся на ноги. Его глаза потемнели, а от фигуры веяло столь лютой, леденящей дух угрозой, что становилось ясно: этот меч выскочит из ножен при первом же вздохе и напиется крови.
Янь Жуюй долго сидел неподвижно.
Его рука так и замерла на зеркале, словно юноша обомлел от увиденного. Но вскоре Су Мэйэр поняла: что-то не так. Воющий ветер на снежном хребте вдруг утих, давящая аура рассеялась. Ни ветра, ни снега.
Вся горная цепь словно погрузилась в мертвое безмолвие... или затрепетала от страха.
Янь Жуюй... он все еще сидел без движения.
Вот только в какой-то миг Су Мэйэр обдало леденящей жутью.
Тот, кто сидит в снегу... это всё еще Янь Жуюй?
Если это он... то почему от него не исходит ни единого дыхания?
Гунсунь Чэнь сделал шаг — и мгновенно преодолел огромное расстояние. В то же время возле застывшего Янь Жуюя соткался бледный, словно саван, силуэт Белого босса. Однако поначалу ни тот, ни другой не могли приблизиться к юноше — их отделяла тонкая, прозрачная грань. Янь Жуюй тихо восседал в сугробе, погрузив руку глубоко внутрь зеркала. Его взор стал холодным и бесстрастным, а жизненная сила стремительно угасала, растворяясь в окружающей природе. Он словно сливался с этим лесом, теряя собственную суть.
Он...
Су Мэйэр вздрогнула.
От этой неземной отрешенности у неё сжалось сердце.
Заклятие очищения сердца безудержно вымывало из её разума морок, и девушка с тоской подумала о Жэньшане. Ей безумно хотелось сцапать старого монаха за плечи и тряхнуть как следует.
Если этот старик рвался сюда, рискуя жизнью, он явно что-то знал!
Неизвестно, что именно предпринял Гунсунь Чэнь, но когда Янь Жуюй окончательно потерял контроль над собой, оба разрушили незримую преграду и вытащили его обратно. Впрочем, стоило юноше издать первый стон — не то от муки, не то от сладостного изнеможения, — как Су Мэйэр расторопно запечатала свой слух.
Мать вашу...
Да ну его к бесу!
Су Мэйэр с абсолютно каменным лицом уставилась на луну.
* * *
Под тем же лунным светом все, кто находился в заснеженных горах, внезапно ощутили незримый призыв. Люди изумленно замирали и невольно поворачивали головы в одну сторону.
Там... глубоко в горах что-то молило их прийти, притягивало к себе.
Неведомая сила заставляла их шагать в указанном направлении. Даже старый монах Жэньшань, скрывавшийся глубже всех, почувствовал, как закипела кровь в его жилах.
Старик усмехнулся и погладил свою лысую голову.
Опустив взгляд на имевшийся при нем ключ, он прикрыл его ладонью.
Золотистые кольца буддийских печатей укутали артефакт, накладывая слой за слоем, но притяжение лишь усилилось.
Янь Жуюй резко распахнул глаза и беззвучно уставился в темноту.
Чёрный босс вновь прижал его к ложу, накрыл ладонью глаза и поцеловал.
— Заниматься любовью и отвлекаться на постороннее... Похоже, это наше упущение, — прошептал он.
Янь Жуюй: "..."
Янь Жуюй: "!!"
Да не отвлекался он! Ничего подобного!
* * *
— Что-то с небом не то... — тихо пробормотал кто-то.
Гнетущая, удушливая, безумная атмосфера казалась клеймом этого места.
Предыдущая смена караула состоялась пару дней назад.
С тех пор как из-за задержки смены возникли проблемы, чехарда дежурств лишь участилась — то ли ради сохранения рассудка стражей, то ли по иной причине. Дни смен сократились, но каждый раз стражников колотила дрожь: а ну как временной счет сбьется?
В тот раз, когда смена задерживалась, выжили лишь двое демонических практикующих, остальные сгинули.
И погибли они не от лап монстра за вратами, а от собственного безумия. Сменившие их до сих пор с содроганием вспоминали тот день: открыв двери, они обнаружили внутри лишь двоих полубезумных соратников. Пока они гадали, какая чертовщина стряслась в помещении, кто-то случайно оглянулся... и обомлел.
Позади первой двери выросла еще одна "дверь".
Слепленная из кровавого фарша и плоти.
От одного воспоминания о том жутком зрелище у текущего дежурного демонического практика пробежала дрожь.
— О чем ты? Раньше хоть снаружи небо казалось обычным, а мы-то внутри — что мы можем видеть? Разве тут не вечный фиолетовый... а?
Говоривший замялся, глупо уставившись в небосвод.
Привычный жуткий пурпур неба на глазах терял насыщенность, медленно перетекая в лазурную синеву. Цвет был красивым, но эта спонтанная перемена оказалась первой за последние несколько тысяч лет!
* * *
Проснувшись, Янь Жуюй ощутил необычайную легкость во всем теле, вот только голова гудела — видимо, оттого что ночью в нее хлынул слишком плотный поток чужих мыслей и образов.
Он лежал ничком, не шевелясь, исполненный глубокого уныния.
Как бы он ни пытался убедить себя в обратном, проигнорировать события прошлой ночи было невозможно.
В отличие от Су Мэйэр, которая после подобного ни черта не помнила, Янь Жуюй помнил всё в мельчайших деталях. Включая то, как именно он в итоге сошелся с Белым и Чёрным.
Нацепили браслет — и думают, им все позволено?!
Вот встретит старого монаха — непременно выпытает у него способ навсегда отречься от страстей и плотских утех!
Он уныло повернулся на другой бок, словно пытаясь уткнуться лицом в подушку и задохнуться.
Снаружи донесся звонкий, раскатистый смех Су Мэйэр. Похоже, случилось что-то очень радостное — за последнее время юноша давно не слышал от нее подобного тона. На душе стало странно, но двигаться или вылезать из постели не хотелось совершенно.
— И чему это сестра Су так радуется?.. — пробормотал он себе под нос.
— Жэньшань пришел, — отозвался чистый, прохладный голос под боком.
Янь Жуюй вздрогнул и отскочил влево. Чёрный босс безмятежно лежал рядом. Пока юноша крутился ужом, словно выброшенная на берег рыба, Гунсунь Чэнь всё это время спокойно наблюдал за ним.
Янь Жуюй с каменным лицом запулил подушкой прямо в голову Гунсунь Чэня:
— Как он нас отыскал?
Даже Чёрный с его чутьем не видел вокруг ни души, а этот старик явился сам по себе?
— Твои вчерашние художества, полагаю, притянули сюда всех владельцев ключей, — невозмутимо ответил Гунсунь Чэнь.
Лицо Янь Жуюя перекосило.
Вспомнив ночные события и убедившись, что снаружи с сестрой Су действительно беседует старый монах, юноша не стал спешить с выходом. Он повернулся к Чёрному:
— Вчера вечером я не чувствовал той чертовщины, что пережила сестра Су... Но, кажется...
Он запнулся, не зная, как описать то состояние.
Ощущение себя божеством?
В тот миг он слышал бесчисленные молитвы; перед ним словно витали тысячи людей, падавших ниц перед его ликом. Их отчаянный ропот, мольбы и слезы непрерывной струей текли прямо ему в уши, будто обращенные к нему лично.
И в какой-то миг он четко осознал, что совершил нечто реальное.
Одной мыслью убить, одной мыслью спасти.
Две крайности сменяли друг друга, будто он и вправду волен был распоряжаться чужими жизнями и судьбами.
— Пошли, — спокойно сказал Чёрный босс и накинул на плечи Янь Жуюя плотную накидку.
Мастер Жэньшань с мягкой улыбкой наблюдал, как Гунсунь Чэнь и Янь Жуюй выходят из башни. Шедший впереди юноша выглядел немного растерянным, но при виде старого монаха его лицо просияло.
— Благодетель Янь, давненько не виделись, — с поклоном произнес старик.
—... Ты только что сказал то же самое мне! Сменил бы хоть пару слов, — буркнула Су Мэйэр.
— Доброе слово и кошке приятно, а для дела — в самый раз, — добродушно отмахнулся монах.
Су Мэйэр смерила его презрительным взглядом:
— Ты божился, что откроешь тайну только в присутствии Жуюя. Теперь он здесь. Неужто опять станешь крутить-крутить?
— Ах, Мэйэр всем хороша, да уж больно вспыльчива, а сгоряча недолго и беды накликать, — со вздохом заметил Жэньшань.
Су Мэйэр крутанула мечом, но монах с удивительной ловкостью уклонился, гибко изогнувшись в пояснице, и мгновенно оказался перед Янь Жуюем.
— Не соизволит ли благодетель Янь протянуть старику ту руку, которой вчера касался зеркала? — улыбаясь, спросил он.
Видно, Су Мэйэр уже успела обо всем пересказать.
Янь Жуюй протянул правую ладонь.
Жэньшань сжал ее и прикрыл глаза. Вокруг его фигуры разлилось мягкое сияние Будды, наполненное золотистым светом. Это тепло окутало Янь Жуюя, создавая ощущение, будто его погрузили в приятную горячую воду.
Спустя некоторое время старый монах молвил с глубоким чувством:
— Как я и думал... За долгие века уподобления эта горная цепь окончательно обрела божественную природу.
Су Мэйэр нервно крутила кисточку на рукояти меча — прежнюю она уже оборвала, так что пришлось прикрепить новую, прочную:
— Если ты и дальше будешь загадками говорить, то один Гунсунь Чэнь, может, и стерпит, а вот второй точно выпустит кишки.
— Неужто сам Гунсунь Чэнь? — усмехнулся монах. — Или всё же ты не выдержишь?
— И я тоже! — Су Мэйэр с тихим звоном обнажила клинок. Старик порой вел себя как настоящий озорник, обожая дразнить девушку.
Пошутив, Жэньшань вновь принял серьезный вид и тихо заговорил:
— Раз уж вы дошли до этих мест, вам должно быть известно: именно здесь в древности укрывали Демоническое зло Кровавых Трупов. Искусству создания Кровавых трупов уже не одна тысяча лет, а в этих горах их затаили почти десять тысячелетий назад.
Он бросил взгляд на молчаливого Янь Жуюя:
— На первых порах колебания судьбы зависели лишь от воли старейшин. Но шли века, и влияние расползлось за пределы Обители Вхождения в Грёзы и Небесной секты Мухуа — сама эта земля начала перерождаться. Пожалуй, восемь или девять тысяч лет назад тогдашний Глава Обители Вхождения в Грёзы обнаружил, что местная аура способна соприкасаться с Великой Пустотой. С тех-то пор за этим хребтом и закрепилась дурная, аномальная слава.
— Это связано со Стадией Разрушения Пустоты? — внезапно подал голос Чёрный Гунсунь Чэнь.
Старый монах посмотрел на него и мягко улыбнулся:
— А вы проницательны, господин Гунсунь. Именно так. Разрушение Пустоты... Благодетель Янь, не кажется ли вам это название странным и в то же время до боли знакомым?
Его добрый, теплый взгляд на мгновение стал острым и пронзительным, ожогом отозвавшись в душе юноши.
Янь Жуюй нахмурился, удержав руку Гунсунь Чэня, вспыхнувшего ледяной яростью, и спокойно ответил:
— Мастеру не стоит ходить вокруг да около. Вы ведь имеете в виду ту самую Великую Пустоту?
Жэньшань раскатисто расхохотался:
— Что ж, видать, и благодетелю Янь ведомо немало!
Он посмотрел на недоумевающую Су Мэйэр, затем перевел взгляд на Янь Жуюя и со вздохом добавил:
— Вы наверняка догадываетесь, к чему стремилась Обитель Вхождения в Грёзы. По преданиям, наш мир — лишь сон, сотворенный неведомой, непостижимой, хаотичной Великой Пустотой, погрузившейся в вечную спячку. "Вхождение в Грёзы"... Это имя означает проникновение в сон самой Великой Пустоты.
Вот откуда берется название этой секты.
Даже когда Янь Жуюй успокоил жажду крови Чёрного Гунсунь Чэня, тот не выпустил пальцев юноши, а лишь крепче сжал их, холодным взором въедаясь в старого монаха:
— Вряд ли дело ограничивается лишь "вхождением в сон".
Старик тихо усмехнулся:
— Разумеется. Сколько веков никто в этом мире не может достичь Стадии Разрушения Пустоты? А существует ли эта стадия на самом деле? И почему она так зовется? Обитель Вхождения в Грёзы изводила себя веками... Неужто лишь ради красивого имени и разграбления чужих судеб?
Янь Жуюй мысленно проворчал: "М-да, видать, обида у Жэньшаня на свою бывшую обитель накопилась немалая — так и сыплет ядом".
— Если верить вашим словам, Мастер, Стадия Разрушения Пустоты вполне реальна, но её достижение под запретом? — ровным тоном произнес Янь Жуюй. — "Разрушение Пустоты"... Название говорит само за себя. Пробить морок иллюзорного сна, повернуть время вспять и пробудить ту самую спящую Пустоту?
Старик достал сверток, обернутый длинной полоской ткани. Спутники сразу узнали вещь — то был "ключ", купленный при входе в горы. У Жэньшаня действительно имелся такой же.
Су Мэйэр не удержалась от реплики:
— И вы вправду верите в эти бредовые сказки?
— Верить или не верить — дело хозяйское, — хмыкнул монах. — Какая разница, правда это или ложь? Куда лучше смотреть на окружающую действительность. Вот, к примеру, прошлые сутки... Благодетель Янь ведь наяву ощутил тот мощный прилив?
Янь Жуюй: "..."
Будь этот старик не монахом, юноша решил бы, что тот откровенно издевается над ним.
Показалось? Точно показалось!
—... Верно. Вчера вечером брат Семнадцать как раз рассказывал мне о Пути богов, а ночью я словно сам испробовал это на своей шкуре.
Жэньшань продолжал:
— Как я уже говорил, за долгие века этот хребет обрел неизреченную силу. Божественная мощь, способная всколыхать небо и землю, явилась миру самопроизвольно, но люди из Обители Вхождения в Грёзы не могли управлять ею привычными методами. Ибо смертным такое недоступно.
— И тогда они придумали иной путь: отыскивать людей с так называемым "божественным сродством" и бросать их сюда, вручая им "ключи" для укрепления связи с горной жилой. Тот, кто выживал в этой изверской бойне, становился для них излюбленным сосудом для Пути богов.
Су Мэйэр онемела от услышанного. Перебрав в памяти последние два века, она призналась себе, что никогда не слышала ни о каких последователях Пути богов...
Словно прочитав её мысли, монах покачал головой:
— Путь богов питается людской верой и благовониями. Молитвы и подношения культиваторов бесполезны — ведь едва ступив на путь самосовершенствования, они теряют связь с колесом перерождений. Лишь вера смертных мирян имеет силу. Только "божество", взращенное на людских молитвах и дыме благовоний, способно хоть в малой мере повелевать сакральной силой этих гор.
Янь Жуюй механически сжимал пальцы Чёрного босса:
— Только не говорите мне, что Обитель Вхождения в Грёзы за эти годы не только вступила в сговор с Небесной сектой Мухуа, но и втайне подменила священные изваяния смертных по всем континентам?
Гунсунь Чэнь перехватил руку юноши и слегка пощекотал его ладонь, бесстрастно произнеся:
— Зачем подменять? Проще овладеть ими и присвоить силу.
Монах кивнул:
— Господин Гунсунь совершенно прав.
Янь Жуюй лишился дара речи.
Да эта Обитель Вхождения в Грёзы — вылитый компьютерный баг из его прошлой жизни!
Разве это нормально?!
— Но если эта сила настолько велика и ценна, почему за десять тысяч лет Обитель Вхождения в Грёзы ни разу не применила её открыто? — спросил Янь Жуюй.
Сколько он помнил, мир культиваторов никогда не сотрясался от проявлений божественной воли. А демонические практики и подавно не обращали внимания на смертных — с какой стати им следить за идолами в домах простолюдинов? Да и сам Янь Жуюй, бывая в городах, не придавал значения домашним алтарям... Для него это казалось обычной бытовой деталью — у кого в доме не стоит божество для душевного спокойствия?
И именно в этой повсеместной, неприметной обыденности таилась самая чудовищная аномалия.
Мастер Жэньшань поправил свою ветхую сутану и пристально поглядел на юношу:
— Кто сказал, что её не применяли?
— А разгадка проста: вы ведь перед нами, — ответил он.
Янь Жуюй замер, но удивления не ощутил.
После всего пережитого он не мог закрывать глаза на очевидное и считать происходящее иллюзией.
Гунсунь Чэнь чувствовал, как хладеют пальцы юноши. Растирая его бледную ладонь, он ледяным тоном спросил монаха:
— Жэньшань, ты ведь сам выходец из Обители Вхождения в Грёзы. Кем ты был там в прошлом?
В его голосе не было привычной вспыльчивости Белого босса, но удушающая жажда убийства, нацеленная в жизненно важные точки монаха, ясно говорила о его намерениях.
Ни один Гунсунь Чэнь не питал к Жэньшаню тёплых чувств.
Су Мэйэр слегка нахмурилась, уловив натянутость между ними, и сделала шаг, заслоняя спину монаха.
— Полегче, не хватало ещё драку затеять.
Жэньшань мягко улыбнулся:
— Не тревожься, Мэйэр. Настороженность господина Гунсуня вполне естественна.
Он воззрился на Чёрного:
— Мы с тобой в чем-то похожи, хоть и оказались в разных условиях... Я — Хуа Байдао.
При этих словах даже Су Мэйэр изменилась в лице, не говоря уже о Янь Жуюе. Юноша ошеломленно перевел взгляд с Жэньшаня на невозмутимого Гунсунь Чэня, и в его голове мгновенно сложился пазл:
— Если ты — Хуа Байдао, и Глава Обители Вхождения в Грёзы — Хуа Байдао... То вы двое — воплощение добра и зла?
Их поведение различалось как день и ночь. Кабы старик сам не признался, догадаться было бы невозможно!
Неудивительно, что Жэньшань так подробно знает тайны Обители!
Монах сложил ладони в молитвенном жесте и произнес сутру. При всей своей ветхости и старости он источал умиротворение и мягкий свет Будды — в нем не было ни капли той ядовитой злобы, что исходила от Главы Хуа Байдао.
— Ныне мне перевалило за семьсот лет... — тихо начал старик. — Я отчетливо помню день, когда прежний Глава повел меня к Священному древу — взглянуть на его плод.
Древо выращивали почти десять тысяч лет, но оно оставалось лишь сухим, чахлым ростком.
Оно не менялось веками, вопреки всем надеждам Обители. Грандиозные объемы духовной эссенции уходили в него, словно в бездонную бочку, не оставляя и следа.
И лишь тысячу лет назад случился первый сдвиг.
Безжизненное древо внезапно пустило сухой побег.
За первым листочком последовал второй, третий... Древо росло с такой безумной скоростью, что не успели люди опомниться, как оно превратилось в исполинского исполина. В те времена оно еще не заслоняло небосвод, но уже поражало своими размерами.
Древнее древо в сочетании с верой, питавшей снежный хребет, и неустанными молитвами дало наконец долгожданный плод.
На самой верхушке сформировалась завязь. И в миг ее рождения все члены Обители Вхождения в Грёзы во сне совершили прорыв — каждый без исключения перескочил через целую ступень культивации. Это было настолько тихо и мгновенно, что внушало настоящий ужас.
То был дар плода Древнего древа!
Жэньшань печально усмехнулся:
— Именно поэтому прежний Глава, утвердив меня своим преемником, повел меня поклониться плоду Древнего древа.
То была обычная формальность. Тогдашний Хуа Байдао — нынешний Жэньшань — был полон благоговения и надежд.
Но едва он взглянул на плод...
Хуа Байдао раскололся надвое.
Одна половина стала чистым добром, другая — абсолютным злом.
— Таков был дар Древнего древа. Абсолютно чистый и добрый я не мог выносить злодеяний Обители Вхождения в Грёзы. А вот чистое зло — Хуа Байдао — подошел на роль Главы куда лучше, чем прежний я. Старый Глава был в восторге, сочтя это величайшей благодатью.
Обитель не стала преследовать Жэньшаня, когда тот ушел: ведь его перерождение сотворило само Древо, и спорить с его волей они не дерзнули.
Янь Жуюй не удержался от вопроса:
— Вы говорите про Древнее древо... Но когда я видел его, на нем не было никаких плодов!
Старый монах покачал головой:
— Плод осыпался, созрев. Откуда ему взяться вновь?
Созрел и осыпался?..
Янь Жуюй вспомнил, о чем они говорили перед этим: Обитель Вхождения в Грёзы пыталась подчинить себе силу снежного хребта через Путь богов... И ответом гор стало созревание плода на Древнем древе.
А перед этим был их разговор с Жэньшанем:
" — Неужели за десять тысяч лет они ни разу не применили эту силу?
— Кто сказал, что не применяли?
— А разгадка проста: вы ведь перед нами"
Янь Жуюя будто громом поразило! Он вспомнил, как Жэньшань описывал появление плода... Ведь его собственное рождение в Небесной секте Мухуа сопровождалось точно такими же аномалиями!
Значит... он и есть то самое существо, ту самую сущность, которую Обитель Вхождения в Грёзы с таким трудом призвала в этот мир?!
— Обитель Вхождения в Грёзы стремится вовсе не к господству над континентами и не к прорыву в культивации... — медленно проговорил Янь Жуюй, ощущая, как немеют его пальцы в ладони Гунсунь Чэня. — Они хотят пробудить легендарную Великую Пустоту... И сжечь весь наш мир дотла?
Словно безумные фанатики Ктулху, мечтающие лишь о том, чтобы слиться со своим жутким божеством?!
Старый монах с усталым видом вздохнул:
— Именно так.
Янь Жуюй тяжко выдохнул. Не только старец казался изможденным — юноша и сам почувствовал неимоверную духовную тяжесть. Он даже не решился обернуться и посмотреть на лицо Гунсунь Чэня: какая-то неведомая боязнь сковала его сердце.
Если всё так... Если всё действительно так... Теперь он понимал, почему судьба Гунсунь Чэня в новелле "Ветер и облака" была столь чудовищно мучительной.
Вдруг на второе плечо Янь Жуюя легла тяжелая, ледяная ладонь. Белоснежная ткань с золотым шитьем опустилась на его тело, обдав юношу лютым морозным холодом.
Внезапно соткавшийся Белый босс смотрел на старого монаха с нечеловеческой лютостью. В его глазах полыхала такая дикая, искаженная злоба, по сравнению с которой прежний его нрав казался детской забавой.
— Старый пёс, ты вывалил кучу речей, да затаил главное, не так ли? — прошипел Белый с леденящим оскалом.
Янь Жуюй хоть и ощутил, как от тяжести заломило плечо, но фраза Белого показалась ему до боли знакомой.
"Тьфу ты, да это же мои вчерашние слова, когда я пытался выбить из них правду!"
Однако оклик Белого напомнил юноше: действительно, оставалась еще одна нераскрытая тайна.
Помимо того, что Жэньшань молчал о цели своего прихода в эти горы, оставался еще один намек, упущенный Су Мэйэр...
Почему Жэньшань так ждал рождения Гунсунь Чэня?
Нет, не просто "Гунсунь Чэня". Почему старый монах, покинув Южный континент Хуа, сотни лет скитался по Восточному Юй и Северному Сюань, став в глазах людей почитаемым, но неуловимым мастером... Что именно он искал все эти годы?
Мастер Жэньшань молитвенно сложил ладони и мягко проговорил:
— Господин Гунсунь как всегда проницателен. Старик и впрямь покинул Южный континент Хуа ради поисков одной вещи.
Он прикрыл глаза.
— Вещи, способной подавить силу плода Древнего древа.