Сердце Янь Жуюя то билось в бешеном, частом ритме, с силой толкаясь в грудную клетку, то замирало, отсчитывая редкие, глухие удары.
Тук... тук... тук...
Словно оно вторило стуку совсем иных сердец.
Поначалу, прижимая ладонь к груди, Янь Жуюй терялся в догадках. Он не ощущал под ребрами ни малейшего движения, но этот странный, мистический гул продолжал отзываться внутри. И от него веяло таким покоем, что Янь Жуюй не мог разобрать: его ли это стук или...
И тут его озарило.
У него ведь вовсе не было сердца.
Сердцем ему служил Первородный Зародыш. Но собственного пульса у этого семени не водилось. Затихший, спавший зародыш сначала очутился в руках Чёрного босса, затем пробудился, был проглочен и наконец навечно слился с его сутью.
Семя слушало.
Называй его семенем или сердцем — оно просто отбивало такт вслед за ударами в груди Гунсунь Чэня. За ударами каждого из них.
У двух Гунсунь Чэней ритм сердца различался. Оттого пульс то ускорялся до предела, то затихал до редких толчков.
Как странно.
Свернувшись калачиком, Янь Жуюй из последних сил надавил на то место, где должно было биться сердце. Глухая, тягучая боль истощающим потоком въедалась в грудь — не острая, не режущая, но изнурительно-долгая, будто не имеющая конца.
Почему ныло там, где ничего нет?
Он расправился, чувствуя, как глубоко под ним шевелятся, извиваясь, бесчисленные щупальца.
Что же он любил?.. Что он любил раньше?
Янь Жуюй замер. В ушах без перерыва рокотал шёпот сотни незримых голосов, впивающихся в разум и влекущих за собой в неистовый водоворот. Казалось, весь исходный хаос мира готов обрушиться на него, раздавив своей бескрайней злобой. И всё же сквозь эту тьму едва заметной струёй протекали иные чувства — тихая радость, ликование, сложные, едва уловимые переживания.
Он перестал вслушиваться в эти голоса, перестал смотреть на рушащиеся материки и распадающийся мир культиваторов. Все его мысли, все чувства сосредоточились на Гунсунь Чэне.
Возвращение владения плотью означало лишь одно: сдерживанию пришёл конец. Эта подавляющая формация, направляемая Обителью Вхождения в Грёзы, дотянулась своими щупальцами даже до Исторической реки. Когда прошлое, настоящее и будущее сливаются в единый поток, Гунсунь Чэнь теряет любую возможность повернуть вспять ход вещей — именно поэтому Янь Жуюй решился на свой шаг. Возвращение сил знаменовало начало их неизбежного слияния. Само существование двух Гунсунь Чэней было запретом, перекрестье разновременных линий — недопустимым искажением мироздания. Но сколько подобных табу они уже нарушили?
Кому какое дело?
Двум свирепым тварям было плевать, сколько ран покрывает их тела. Единственное, что их заботило — сколько еще глубоких увечий они успеют нанести сопернику. Запреты пали. Больше ничто не мешало им терзать друг друга, и вся накопившаяся ярость выплеснулась наружу.
Какое упоение!
Они действительно были единым целым. Но разве запрещено ненавидеть самого себя?
Янь Жуюю стало тоскливо.
Он бессильно опустился на землю, точно беспомощная рыбешка, потерявшая способность скользить в толще воды. На душу накатила такая же глухая тоска, какая охватила маленького сирена, когда тот рыдал навзрыд. И по мере того как эти тихие, едва заметные искорки чувств возвращались к нему, Янь Жуюй начинал замечать и нечто иное.
Помимо мрачного, дурманящего зова, сквозь его ветви и листья пробивалось кое-что еще. Появление Хуа Байдао было сопряжено с таким паническим страхом оттого, что тот считал себя не готовым. Он верил, что еще не время принимать высшую милость, и потому, точно зная, что перед ним Первородное древнее древо, не смел даже приблизиться — не смел прикоснуться к тому, что они в трепете нарекли Священным Древом.
Но если верить, что им заправляла Обитель Вхождения в Грёзы... Если за всем стоял настоящий владыка этой исполинской силы, отчего же он проявил такую трусость и никчемность?
Хуа Байдао был по-настоящему жестокосерден и хитёр, но ему не хватало главного.
Так думал Янь Жуюй. И сама эта мысль облекалась теперь в жуть: стоило ему лишь устремить ум к этой загадке, как мелькавшие перед глазами картины мгновенно замерли, уступая место совершенно иной сцене.
Янь Жуюй узнал его.
Этот человек всегда держался за спиной Хуа Байдао — с виду невзрачный, обыкновенный, но не отступавший от него ни на шаг. Цин Вэнь.
Облачённый в длинное, замысловато расшитое одеяние, он возвышался над множеством белобородых старцев, никших перед ним до земли. Духовная сила этих стариков казалась неизмеримо могущественнее, чем при первой встрече. Сам Цин Вэнь преобразился до неузнаваемости. У его ног струились алые реки крови, но вокруг него царил абсолютный покой — словно этот пятачок земли не имел никакого отношения к катастрофе, крушившей внешний мир.
Отрезанный от остальной вселенной изолированный островок.
И на этом тихом, безмятежном «острове безопасности» возвышались горы истлевших человеческих костей.
То было укрытие, возведённое из останков, вымощенное бескрайним морем крови и скреплённое бесконечными муками. Лучшее, самое подобающее место, выбранное ими для того, чтобы снискать благоволение великих сущностей.
Жертвенный ритуал, призванный пробудить Исполина от вечного сна.
Янь Жуюй не мог отрицать: где-то на самом дне его сущности мелькнула вспышка сладостного умиротворения — темное, неодолимое блаженство. Однако следом накрыла волна глубочайшего омерзения и усталости. Он чувствовал, как с развитием этого ритуала притяжение древних сил становится всё сильнее — точно так же, как и первое искушение Священного Древа. Вот только теперь его разум точно сжала невидимая исполинская длань. И подобный контроль — пусть даже суливший упоение — был ему отвратителен.
Что же представляет собой этот жертвенный обряд? Дарует ли он радость великой сущности или под видом этой безумной эйфории смертные пытаются подчинить себе то, что выше их понимания?
Размышлять над этим Янь Жуюю не хотелось.
Он не просто отмахнулся от этой мысли — он выразил своё глухое недовольство, совершив один лишь мысленный взмах.
Однако нынешний его «взмах» не имел ничего общего с прежними движениями руки или ноги. Прямо из недр земли с оглушительным грохотом вырвалась исполинская плеть. Пробив толщу почвы, она устремилась ввысь, пренебрегая защитными барьерами и заслонами. В одно мгновение лоза насквозь пронзила Цин Вэня.
Возвышавшийся на самой вершине Цин Вэнь, что ведал всем процессом жертвоприношения, с растерянным видом опустил взгляд. Из его груди торчал огромный стебель, толщиной с его собственное туловище, буквально разрывавший плоть пополам. Прежде чем из горла вырвался хотя бы вопль, лоза круто изогнулась и захлестнула выскользнувшую из мертвого тела бессмертную душу.
У Цин Вэня хватало средств защиты, но этот внезапный удар из бездны отразить было невозможно.
Сила, заключенная в лозе, пахла древней и чудовищной магией. Едва стебель коснулся тела, как живая древесная суть проросла сквозь него, поглощая остатки жизни. Узрев это невообразимое мистическое зрелище, павшие на колени демонические заклинатели застыли в ужасе.
— Первородное древнее древо! — в один голос вскричали они.
Это могло быть лишь оно — Священное Древо.
Погибший мгновенно Цин Вэнь, чья душа оказалась зажата в тисках, всё ещё пытался осознать происходящее:
«Священное Древо?.. С чего бы...»
Закончить он не успел. Побег, словно не стерпев того, что пленник дерзает подавать голос, сжался с нечеловеческой силой. Душа Цин Вэня рассыпалась мелкой пылью, навсегда исчезнув из мира живых.
Владыка ритуала был мёртв.
Огромная лоза согнулась в зловещую дугу.
Если бы на её конце имелись глаза, присутствующим показалось бы, что она внимательно вглядывается в них — и одновременно оглядывает этот кусок суши.
Янь Жуюй ощутил, как навязчивый дурман начинает отступать.
Сгустившийся свет далеких звёзд пошатнулся, утратив прежнюю неколебимость. И все же мрак и гнилостный дух не развеялись до конца — где-то в вышине по-прежнему чувствовался пристальный древний взор.
Тогда Янь Жуюя охватило истинное безумие. На этом скрытом во тьме островке, посреди кровавого жертвенника, породившего противоестественную аномалию, он дал волю своей силе. Из глубин поднялись сотни, тысячи толстых корней, сокрушая барьеры и вонзаясь в сухую, пропитанную смертью землю.
Всё гнилое и смрадное предстало перед звездным небом, лишённое покрова тайн. Оставшиеся в живых демонические заклинатели с дикими криками метались по острову, не зная, где укрыться, но стебли настигали каждого. Смертоносные плети лишали их духовных корней, навечно отнимая возможность творить зло.
В этот миг Янь Жуюй был холоден как никогда.
Вещей, способных принести ему радость, оставалось слишком мало. И то, что ему приходилось отвлекаться на подобную мерзость, вызывало лишь глухое раздражение.
Он разнёс в щепки этот затерянный в небытии Остров Труповых Останков, сметя его без остатка и утопив в пучине.
И лишь тогда Янь Жуюю стало легче.
Он даже игриво свернул кончики своих щупалец в аккуратные колечки.
Звёздная высь всё ещё всматривалась в происходящее, будто ожидая некоего продолжения, желая получить нечто большее. Однако Янь Жуюй лишь лениво качнул стеблями и, точно потеряв всякий интерес, скрылся в подземной тьме.
Он замер в апатии, лишённый прежней энергии.
Впрочем, если шепоты искушали его, разве внутри него самого не таилось то же самое жадное стремление? Когда глубинное естество непрестанно источало нечеловеческий зов, подавлять его получалось лишь благодаря крохам уцелевшей человечности.
Сердце пребывало у Гунсунь Цэ.
И сердце Янь Жуюя всё ещё билось ради Гунсунь Чэня.
А значит, надежда не потеряна.
Пусть даже это была лишь малая толика выплеснувшейся силы, её хватило с лихвой.
«Даже если я навсегда останусь заточён здесь, — со спокойным удовлетворением подумал он, — по крайней мере, я сумел преодолеть этот соблазн... Я вернулся к себе».
Ему требовалось совсем немного времени — вернуть былую ясность уму, а затем придумать, как восстановить разрушенный мир. Пока в нем теплится человеческая душа, ещё можно всё исправить.
Пока...
Дыхание Янь Жуюя перехватило.
Погодите. А разве у него вообще есть дыхание?
Янь Жуюй в растерянности огляделся. Перед ним — или там, где раньше находились глаза — простирались останки уничтоженного островка. Проклятые кости были измельчены в пыль и канули на морское дно.
А прямо на водной глади стоял Гунсунь Чэнь.
Он смотрел на огромный, отталкивающий древесный ствол пристальным, тяжелым взглядом — словно видя сквозь эту уродливую кору самого Янь Жуюя.