Вождя одноглазых гигантов звали Гао — имя, данное ему Гу Юнем.
Огромный гигант сидел на равнине, сдвинув ноги и осторожно сложив на коленях исполинские ладони. В его пригоршне покоился крошечный человечек.
Гу Юнь велел беречь его, и Гао послушно баюкал Зародыша.
До чего же тот был мал! Мягкое тельце, тонкие шелковистые волосы, бледное личико... Глядя на то, как сладко спит этот малыш в его огромных ладонях, Гао не смел даже вздохнуть. Вокруг него слоями сгрудились остальные гиганты. Их туши сжимались, насколько возможно, только бы получше разглядеть Зародыша и при этом не заслонить ему свет.
— Ты привёл его сюда исключительно ради Гу Юня, — равнодушно произнёс Гунсунь Чэнь в чёрных одеждах.
Стоя у края водоёма, он поднял взор на живую стену гигантов, словно способен был сквозь них разглядеть Янь Жуюя.
Гунсунь Чэнь в белоснежных одеждах стоял выше — прямо на голове одного из гигантов. Эта яркая белизна слепила глаза. Великан снизу оскалился, явно недовольный тем, что с ним так обошлись.
— Будто ты сам не догадался о моих замыслах?
В своё время он дошёл лишь до границ этой водной глади и увёл за собой только одноглазых гигантов. Но пройдя через смертельные испытания, он узнал, что в глубинах Бесконечного Лета когда-то обитал народ сирен.
Вот только сирены не ждали его. Они отказались его видеть. Да и явился он слишком поздно: их род почти вымер, потеряв надежду на возрождение.
— И к чему тогда было устраивать этот безумный спектакль? — Черноодеждный Гунсунь Чэнь вскинул взгляд и небрежно размял пальцы. — Ты сам рассекал клинком воду, сам проводил разведку, а потом разыграл перед ним это представление... Не кажется ли тебе это низостью?
— Смешно! — Белая тень соскользнула вниз. Белоодеждный муж замер, и взгляд его был остер, точно клинок. — Кабы тебе это было не по нраву, отчего же ты не разоблачил меня перед ним?
Они были словно два отражения в зеркале: один — глубокий, точно густая тушь, другой — слепящий и яркий, словно пламя. Чёрное и белое сошлись лицом к лицу, и, возможно, это был самый мирный миг в их отношениях.
Белоодеждный стоял в вальяжной позе. Нрав его вспыхивал и угасал одинаково быстро: совсем недавно он буйствовал в безумной ярости, а мгновение спустя затаился, полный невозмутимого спокойствия, будто и не он сходил с ума полдня назад.
— Разве ты сам не жаждал ответа?
Слова его имели двойной смысл. Это касалось и прошлых интриг, и недавней сцены.
Как бы сдержан и холоден ни казался Гунсунь Чэнь в чёрном, разводящий руками, мог ли он противостоять тому же страстному порыву? Жажда обладания и ненависть пылали в его груди; ни тем, ни другим он не желал делиться, стремясь завладеть всем без остатка.
Столь бурные чувства были лишь насильно заперты им в ледяную оболочку. И если он колебался, если позволил другому «себе» убедить себя... то лишь ради того, чтобы получить ответ.
Меч выскочил из ножен подобно порыву ветра. Леденящая душу жажда убийства скользнула у самого виска белоодеждного. Тот слегка наклонил голову, и несколько срезанных прядей бесшумно упали наземь.
— Чтобы это было в последний раз, — сурово и чеканно произнёс Гунсунь Чэнь в чёрном. — Он тебе не пешка.
Белоодеждный Гунсунь Чэнь расхохотался, и в его смехе звучала безудержная дикость:
— Неужто раскаялся? Но даже так, какое ты имеешь право упрекать меня? Неужели ты настолько погряз в этой любовной блажи, что теперь печёшься о нём? Какая глупость!
Прежде спокойное лицо Гунсунь Чэня в чёрных одеждах освободилось от ледяного оцепенения. На невозмутимые черты выползли ярость и лютое безумие; холодом повеяло вокруг, а зрачки обесцветились, поредев до ледяной белизны, будто явился сам бог снегов.
— Интриги, расчёты, проверки... Думаешь, он ни о чём не догадался? Напыщенный, самодовольный идиот!
В голосе черноодеждного звенел мороз, а неоглядная, всесокрушающая жажда убийства сгустилась в сверкающий клинок. Ослепительно-белый, подобно Млечному Пути, он повис высоко над головой белоодеждного.
— Настанет день, и ты пожалеешь об этом!
* * *
Янь Жуюю казалось, будто он грезит.
Он тонул и всплывал в море собственного сознания, не ведая, что проспал уже несколько суток. Пред глазами мелькали непрерывные обрывки воспоминаний — алые, лазурные; перед ним кружились крошечные пузырьки, каждый из которых хранил в себе крупицу чьей-то жизни, чьей-то памяти. В узком пространстве этих пузырей приходили и уходили людские тени.
Янь Жуюй раскинул руки и ноги, точно покоился на перине из мягкого пуха.
Всё его существо пребывало в невесомости.
Странно... Разве это сон? Откуда же столь ясное сознание?
Ни выйти, ни войти. Редкий момент тишины и одиночества.
Плывя в этой пуховой пелене, Янь Жуюй находился в полудрёме. Однако разум его оставался невероятно чётким.
Действительно странно.
В этом необычном сновидении Янь Жуюй наконец окончательно осознал, что же произошло на самом деле во время этого путешествия в Бесконечное Лето.
Белый Босс затеял интригу, желая раскрыть тайны Бесконечного Лета. Пусть в прошлом он и не встречал сирен, но во время встреч с потомками гигантов уже уловил кое-какие разрозненные нити.
Он хотел видеть сирена Гу Юня, вероятно, ради его дара прозрения.
И ради того, чтобы узнать истоки демонического зла Кровавых Трупов — ведь это была одна из причин, по которой Небесная секта Мухуа предала его в прошлом.
Он сумел убедить и Чёрного Босса, хоть Янь Жуюй и не ведал, о чём именно они договорились.
И те болезненные, ранившие душу допросы... Наверняка тоже служили лишь предлогом.
Белый Босс сперва равнодушно наблюдал за тем, как он спасает существо, и выплеснул ярость лишь после того, как тот выжил.
Кто же начинает безумствовать уже после того, как дело сделано?
Даже если бы он действительно разгневался, это не выглядело бы столь внезапно и неестественно.
Если задуматься, за этим кролся иной замысел.
Правда, переплетённая с ложью, полунамёки... Только так в тот момент и можно было провести охваченного чувством вины Янь Жуюя.
Что же они пытались выведать у Гу Юня?
Когда всё прояснилось, Янь Жуюй не почувствовал особой обиды.
Характер Гунсунь Чэня изначально был именно таким. Ожидать, что короткие дни, проведённые вместе, заставят их довериться ему как самому себе, было лишь глупой и наивной иллюзией.
Вот почему Гунсунь Чэнь молчал, сколь бы Янь Жуюй ни расспрашивал его. И даже если бы тот спросил напрямую, Янь Жуюй всё равно охотно согласился бы помочь... В конце концов, он так и не заслужил их полного доверия.
Прежде он был слишком самонадеян.
Янь Жуюй лишь почувствовал глубокую усталость.
«Посплю ещё немного, и всё пройдёт».
* * *
В итоге этот сон растянулся на целых десять дней и ночей.
Когда он очнулся, небосвод был усыпан яростными звёздами, а месяц замер над верхушками ив.
Янь Жуюй взирал на круглый диск луны и долго не мог избавиться от чувства нереальности. Впрочем, здесь, в Бесконечном Лете, не то что ив не водилось — сам факт того, что луна и звёзды сияли одновременно с такой ослепительной чёткостью, казался абсурдным.
Это совершенно противоречило здравому смыслу.
Уши оглушил громкий, непрекращающийся шум и лопотание. Янь Жуюй сел, чувствуя, как ложе под ним мерно покачивается волнами.
— Зародыш!
— Проснулся!
— Милый какой, глазки трёт!
— На небо смотрит!
— Зародыш, Зародыш!
— Хи-хи!
Янь Жуюй облизнул пересохшие губы. Услышав знакомое хихиканье, он сразу догадался, где находится.
И впрямь: стоит лишь поднять голову — и увидишь сгрудившихся вокруг гигантов. Ближе всех сидел тот самый великан, что принёс его к водоёму. Он был на голову крупнее собратьев и изъяснялся куда складнее — словно семилетний ребёнок.
Огромная ладонь бережно баюкала Янь Жуюя, покачивая его, точно младенца.
— Зародыш устал... Спи... — прогремел Гао.
Голос его прокатился подобно грому. Должно быть, пока Янь Жуюй спал, бедные гиганты едва сдерживались, не смея вымолвить ни слова.
— Не надо, я выспался, — неторопливо ответил Янь Жуюй, с трудом подбирая слова на их наречии. — Спасибо.
Гао обрадовался ещё пуще.
Глядя на него, Янь Жуюй не сдержал улыбки, несмотря на одолевавшую его вялость. Сам не зная почему, хоть он и проспал столько времени, он чувствовал, как всё тело налилось тяжестью, словно во сне его заставляли бежать бесконечный марафон.
Когда Гао предложил отнести его к сирену Гу Юню, Янь Жуюй лишь снова с готовностью уронил голову на ладонь, выражая согласие.
Гао восторженно двинулся в путь.
Шум падающего с небес водопада разносился непрерывным гулом. В толще воды мелькали хвосты нескольких сирен. Услышав знакомый тяжёлый шаг, наиболее смелые из них высунули головы.
Янь Жуюй, свесившись с огромной ладони Гао, смотрел вниз. Он различал алые, чёрные, синие хвосты...
Окраска у этих сирен оказалась совершенно случайной.
Впрочем, вскоре сирены погрузились на глубину, а на поверхность выплыл сине-зелёный хвост Гу Юня. К тому времени Гао уже бережно опустил Янь Жуюя на берег, прямо рядом с подплывшим сиреном.
Янь Жуюй поблагодарил его за прежнюю помощь.
— На то была твоя воля, — отозвался Гу Юнь.
Он не придавал этому значения и лишь коснулся прохладной рукой лба Янь Жуюя.
— Ты всё понял.
Янь Жуюй слегка опешил, а затем горько усмехнулся:
— Перед тобой действительно ничего не утаишь.
Гу Юнь равнодушно произнёс:
— Взирать на иных, взирать на себя, взирать на волю Небес — и не уметь спасти самого себя... Наше прозрение — лишь малый путь. Если слепо уповать на него, это приведёт лишь к гибели.
Слова его прозвучали странно. Если бы Янь Жуюй не знал, что они живут в настоящем, ему показалось бы, будто сирен говорит о давно минувших событиях.
— Ты проспал десять дней, — добавил Гу Юнь.
Янь Жуюй моргнул, и на его обычно сдержанном лице отразилось изумление:
— Десять дней? — Он погладил живот, искренне удивляясь, как не умер за это время с голоду. Затем прикусил губу и спросил: — Они оба... приходили к тебе?
— Желаешь ли ты знать, о чём был наш разговор? — задал встречный вопрос Гу Юнь, тем самым подтвердив его догадку.
Янь Жуюй опустил брови и после краткого колебания качнул головой:
— Это ваше дело. Мне знать ни к чему.
Оставалось лишь надеяться, что каждый из них получил желаемое.
— И всё же прошу, не держи на них зла, — тихо добавил Янь Жуюй. — Для Ляньжуна некоторые вещи стали одержимостью. Пока он не найдёт ответа, то никогда не обретёт покоя.
В конце концов, главной целью Босса было пробуждение рода сирен. Если их глава Гу Юнь затаит обиду, это сослужит Гунсунь Чэню дурную службу.
— На то твоя воля, — невозмутимо повторил Гу Юнь.
Эту фразу он произносил уже не в первый раз.
Янь Жуюй запнулся. Он понимал, что сирен не стал бы бросать слов на ветер.
Но скрытый в этих словах смысл был слишком глубоким и тяжёлым. Они молча смотрели друг на друга, пока Гу Юнь не подал голос:
— Зародыш, неужто ты не хочешь, чтобы я указал тебе путь и выбор, что ждут тебя в будущем?
Пусть то был лишь один из возможных исходов, но из всех версий он являлся наиболее вероятным.
Вопрос застал Янь Жуюя врасплох. Но, подумав, он качнул головой:
— Я уже знаю, каково это — нести на плечах бремя будущего. Знать слишком много — далеко не всегда благо.
Осознав, что попал в мир книги, он поначалу верил, что знание сюжета поможет предотвратить множество трагедий. Но теперь видел: кое-что было лишь его наивными иллюзиями, а к тексту романа следовало относиться с огромной осторожностью.
И всё же, оглядываясь на всё сделанное им за последнее время, Янь Жуюй ни о чём не жалел.
Привязавшись к ним — пусть эта привязанность сейчас и казалась опрометчивой, — он искренне желал сделать хоть что-то.
Даже если после его снова истолкуют и используют, пустяки. Пусть это станет искуплением за ту единственную вину и сожаление, о которых ведал лишь он один.
Как он и говорил Гу Юню: кто бы из двоих перед ним ни стоял, Янь Жуюй не мог позволить им снова пасть в бездну.
Он хотел, чтобы они жили.
Вот только прежней безрассудной близости больше не будет. Пора научиться соблюдать дистанцию.
Янь Жуюй наклонился и, не обращая внимания на брызги, крепко обнял Гу Юня, тихо прошептав слова благодарности. Пусть даже сирен помогал ему лишь из-за непонятного статуса «Первородного Зародыша», поддержка его была неоценима.
Затем Янь Жуюй отстранился и осторожно спросил:
— Гу Юнь... они уже ушли? — В его голосе прозвучало редкое сомнение.
Сирен качнул головой, и голос его прозвучал из самой пучины:
— Гао и остальных уже отправили прочь. Гунсунь Чэнь же стоит за твоей спиной.
Янь Жуюй удивлённо поднял брови и обернулся.
Неподалёку действительно стояли два Гунсунь Чэня — контраст чёрного и белого был разительным. Впрочем, судя по всему, они не слышали его разговора с сиреном.
Едва Янь Жуюй собрался подняться и подойти к ним, как ему в руки выпрыгнула крошечная рыбка. Коснувшись ладоней, она обратилась в нефритовую подвеску в форме рыбы.
— Возьми Лань с собой, — раздался прощальный шёпот Гу Юня. — Возможно, он пригодится. Покинув Бесконечное Лето, держи путь на Восточный континент Юй. Третья печать Гунсунь Чэня находится именно там.
Янь Жуюй резко обернулся, но на глади водоёма уже разошлись круги — хвост сирена ушёл в глубину.
— Перед уходом загляни на водоём ещё раз...
Гу Юнь исчез.
Янь Жуюй сжигал взглядом нефритовую рыбку, после чего поднялся и направился к обоим Боссам.
* * *
Благодаря подсказке Гу Юня Янь Жуюй понял: пусть даже они перемещаются во времени, свалить печати Гунсунь Чэня можно лишь с его помощью. А значит, шестьдесят лет назад или шестьдесят лет спустя — разницы нет.
Пока Янь Жуюй рядом, печати будут разрушены.
Для путешествий между континентами существовали не только летающие бессмертные звери, но и те, что бороздили морские просторы.
На сей раз, заботясь о маленьком сирене, Янь Жуюй отказался от полёта и решил отправиться в путь на морском звере.
Пусть скорость была ниже, зато плавание обещало быть спокойным и плавным.
Этот морской зверь обладал невероятными размерами: его плоское туловище дрейфовало по волнам, и лишь изредка он погружался в глубины, открывая взору мрачные тайны океанского дна.
Впрочем, на спине зверя были укреплены защитные формации, так что путешественникам не грозило вымокнуть.
Янь Жуюй намеренно снял три отдельные комнаты. Расплатившись, он передал оставшийся кошель Белому Боссу.
Белоодеждный Гунсунь Чэнь слегка изогнул бровь:
— Оставь себе.
Янь Жуюй улыбнулся:
— В пути всякое бывает. У брата Семнадцать кошелёк наверняка при себе, а вот ты едва ли носишь с собой духовные камни. Так что возьми.
Не дожидаясь ответа, он положил кошель на стол и ушёл к себе.
Когда Янь Жуюй предложил отправиться на Восточный континент Юй, ни один из Боссов не стал возражать. Они даже не спросили о причинах. И хотя это избавило его от необходимости придумывать объяснения, в душе всё же поселилось сомнение.
Впрочем, на сей раз Янь Жуюй не намеревался совершать глупостей и задавать лишние вопросы.
Он всегда был ленивой «солёной рыбой», не любившей напрягать мозги, но вовсе не был глупцом. Осознав связь между обоими Гунсунь Чэнями и событиями в Бесконечном Лете, Янь Жуюй отказался от прежней беспечности.
Он переступил черту.
И впрямь: его развязность не могла не вызвать раздражения. Будь то горы духовных камней, потраченные Белым Боссом, или бесцеремонное вмешательство в испытание Чёрного Босса — всё это выходило за рамки дозволенного.
Теперь, осознав это, следовало исправить ошибки и соблюдать должные границы.
Конечно, сам Янь Жуюй, будучи смертным, не смог бы возместить потраченные духовные камни. Но перед самым уходом Гу Юнь через гигантов передал ему два кошеля.
Вот зачем сирен просил его вернуться к водоёму перед отбытием.
Янь Жуюй качнул головой. Пусть эти духовные камни и лежали на дне озера века, формально они принадлежали сиренам. И добыть их оттуда мог только Гу Юнь.
Должно быть, сирен «увидел» это заранее, зная, сколь тяготит Янь Жуюя пустой кошелёк.
Вздохнув, он опустил нефритовую рыбку в чашу с водой, выпустил маленького цветочного духа и тяжело опустился на ложе.
Его точёная фигура выглядела предельно подавленной.
За две жизни он ни разу не переживал из-за денег.
Но эти богатства ему не принадлежали.
Если задуматься, Янь- «солёная рыба» ни разу в жизни не прикладывал настоящих усилий. Пора это менять.
Даже если он вернёт Белому Боссу долг духовными камнями сирена, долг просто перейдёт на Гу Юня. Нужно научиться зарабатывать самому. Ему было известно о нескольких ничейных, богатейших жилах духовных камней, вот только с его нынешними силами...
Нет.
Янь Жуюй скорректировал представление о себе. Он больше не бессильный смертный — по крайней мере, он способен повелевать демоническими зверями Призрачного леса Крайнего Запада!
Он решил: как только разберётся с третьей печатью Белого Босса, сразу подберёт время и займётся добычей духовных камней. Так он расплатится с обоими Гунсунь Чэнями и перестанет быть должником сирен.
И впредь нужно быть куда осмотрительнее.
Тщательно просчитав свои «долги», он с тяжким сердцем погрузился в сон.
Его тело оставалось человеческим и не могло долго выносить лишений.
Маленький цветочный дух порхал по комнате, с любопытством зависая над широкой чашей с водой. В чистой воде плавала рыбка — крошечная, не больше пальца. Она мерила чашу вдоль и попёрёк, пуская пузыри.
Малёк-дух взмахнул крылышками и взмыл к потолку.
Но вдруг под самым потолком разверзлась пространственная трещина, и сияющего духа мгновенно затянуло внутрь!
В то же мгновение дух вывалился в соседней комнате, с размаху угодив в цветочный горшок. Не успел он выпутаться, как его придавило заклятием. Зазвучали тихие шепоты чар, и перед стоявшими в комнате развернулось водное зеркало.
В нём отразился силуэт юноши из соседней комнаты. Каждое его движение озарялось ослепительной красотой, но поступки казались весьма необычными.
Янь Жуюй сидит на краю кровати и вздыхает.
Янь Жуюй открывает кошель и пересчитывает духовные камни.
Янь Жуюй закончил счёт и бессильно пластом валится на кровать.
Янь Жуюй поднимается и начинает чертить карту.
Янь Жуюй прячет карту.
Янь Жуюй снова ложится спать.
События недавнего прошлого были жёстко извлечены из памяти духа и проецировались в водную гладь.
— Что всё это значит?
Лицо Белоодеждного Гунсунь Чэня выглядело ужасно. Он мрачно взирал на водную гладь, и эта мрачность делала его бледность ещё более мертвенной. Взгляд его был настолько лютым, будто он готов был испепелить всё сущее.
Схватил духа Чёрный Босс, но вытащил из его памяти воспоминания именно Белый.
И хоть им двигало желание посмеяться над своим двойником, увиденное в зеркале вызвало у Белого Босса лишь глухую ярость.
Гунсунь Чэнь в чёрном, скрестив руки на груди, стоял у окна и не оборачивался к зеркалу. Он хмуро смотрел на сливающиеся на горизонте море и небо, но мысли его возвращались к Бесконечному Лету.
В тот день, когда Жуюй очнулся от долговременного сна, он первым делом отправился с Гао к сирену Гу Юню и лишь потом подошёл к ним. Порядок действий казался незначительным, но в душе Чёрного Босса поселилось неясное, тревожное ощущение.
Он знал, что его будущая ипостась безумна, запятнана яростью и неполноценна — тот мог не заметить подобных мелочей. Но Гунсунь Чэнь в чёрном пристально наблюдал за юношей с того самого дня.
«Прежде Жуюй, даже очнувшись от тяжёлого сна, первым делом искал взглядом именно Гунсунь Чэня».
Он медленно повернул голову и посмотрел на кошель, который Белый Босс брезгливо бросил на стол.
— Сколько духовных камней ты отдал Жуюю в тот раз? — тихо и глухо спросил он.
Белоодеждный Гунсунь Чэнь странно посмотрел на него:
— С чего бы мне помнить такую мелочь?
— Открой и взгляни.
Лицо Чёрного Босса застыло, точно суровое каменное изваяние.
Белоодеждный, кажется, что-то понял. Он редко слушал своего двойника, но сейчас кошель на столе развязался сам собой. Духовное чутьё Белого мгновенно проникло внутрь...
Он медленно поднялся. Лицо его потемнело, словно на него пролили тушь. Пусть он не помнил точно, сколько бросил юноше тогда, в кошеле духовных камней лежало заведомо больше.
Духовные камни никогда не имели ценности для Гунсунь Чэня.
Ни для одного из них.
Для Янь Жуюя всё должно было быть так же.
Но если он начал придавать значение подобным мелочам, мелочно просчитывать и вот так, без лишних слов, возвращать долги... Это переставало быть мелочью.
Янь Жуюй отдалялся от него.
Взгляд Белоодеждного Гунсунь Чэня стал жутковатым. Сжатые в кулаки пальцы хрустели — под личиной наигранного спокойствия бурлила жестокая, всепоглощающая ярость. Вся обстановка комнаты, кроме кровати, на которой он сидел, в одно мгновение обратилась в пыль.
Стоявший у окна Чёрный Гунсунь Чэнь опустил взор. Мрак и удушливая тьма сгустились в глубине его зрачков — он едва сдерживал рвущийся наружу вихрь чувств.
Изучаемая им ледяная техника запрещала чрезмерно поддаваться страстям, но из-за этого юноши он нарушал запреты снова и снова.
Жуюй проверял границы.
Он отступал назад, зачерчивал грань, которую не следовало пересекать, отказываясь от прежней переходившей меру близости.
Словно скупой садовник, заметивший, что ветви вышли из-под контроля и перекинулись через ограду, он беспощадно срезал их под корень.
Его непринуждённая ласка, бессознательное доверие, невольная, светлая улыбка...
Всё то, что прежде казалось само собой разумеющимся, теперь медленно и безвозвратно забиралось назад.