Носок остроносой туфли из черной воловьей кожи глубоко увяз в раскисшей грязи, и доктор Джейсон не сдержался — сквозь зубы сорвалось отборное ругательство.
Эта обувь была особенной: в ней он ступал по золоченому бархату ковров императорского дворца Святой Вии. И уж точно не для того она предназначалась, чтобы месить глину в этой богом забытой глуши за пределами Серой стены.
Джейсон раздраженно выдохнул. Магическим даром небеса его обделили, поэтому, желая пробиться в высший свет, он пускал в ход всю свою изворотливость и хватку. Не будь у него шанса снискать благосклонность госпожи Мари, столь уважаемый лекарь ни за что не сунулся бы в эту дыру.
Впрочем, кошмарным денькам вот-вот должен был прийти конец.
Стоило юному виконту благополучно скончаться от болезни, как перед Джейсоном распахнулись бы двери в новую, подлинно аристократическую жизнь.
— Проклятье… Неужели эти идиоты ушли раньше времени? — недовольно пробормотал он, глядя на видневшийся неподалеку темный дом. — И даже дверь за собой не прикрыли!
Он с силой толкнул скрипучую створку.
Внутри стоял непроглядный мрак. Доктор дернул шнур выключателя, но сиротливая лампочка в прихожей даже не мигнула.
— Из-за дождя вырубило электричество? Что за напасть…
Ворча, Джейсон нашарил в тумбочке у входа запасную свечу, зажег ее и в неверном, пляшущем свете огонька зашагал по коридору к дальней комнате.
Люди, посланные из усадьбы, вот-вот должны были прибыть. Ему следовало лично удостовериться, жив еще виконт Шэнь или уже испустил дух. А если мальчишка все еще цеплялся за жизнь — что ж, придется взять на себя лишний труд и помочь ему отправиться на тот свет.
Дверь в комнату оказалась полуоткрытой. Едва переступив порог, лекарь уловил знакомый приторный аромат благовоний.
Он успел заметить лишь колыхнувшийся белый полог, как стекла его очков мгновенно затянуло белесой пеленой от клубившегося в комнате пара.
— Да что б тебя…
Только Джейсон поднял руку, чтобы смахнуть испарину со стекол, как шею пронзила острая, рвущая плоть боль.
В тот же миг в воздухе серебристой метелью взметнулась пыль.
— А-а-а-ах! — истошно взвыл доктор.
От неожиданности и шока он выронил подсвечник и судорожно вцепился в рану. Пальцы наткнулись на знакомую рукоять — в его собственное горло по самую шейку вонзился любимый хирургический ланцет.
Огарок свечи покатился по полу, густо усыпанному серебристым порошком.
Вспыхнуло ослепительное пламя. Клубы белого едкого дыма взметнулись к потолку, наполняя помещение удушливой гарью.
Что происходит?! Кто напал на него?!
С диким стоном Джейсон выдернул лезвие из шеи. Удар был нанесен слабой рукой, рана оказалась не смертельной, но само движение отозвалось невыносимой, сводящей с ума болью. Каждая нервная нить в теле натянулась до предела, мышцы забились в мелкой судороге.
Шатаясь и хватаясь за край стола, он с яростью сдернул мешающий полог. На кровати, безмятежно закрыв глаза, покоился окоченевший труп.
— Джо?.. — Джейсон в ужасе сузил глаза.
Осознание ледяной волной окатило разум. Он резко обернулся, но путь к отступлению уже отрезала стена яростного огня.
Сквозь пляшущие языки пламени доктор разглядел силуэт. Прислонившись к стене, на него в упор, не мигая, смотрел человек.
— Быть не может… — опешил Джейсон.
Прежде чем он успел сделать хоть шаг, плотная стена удушливого дыма заслонила обзор.
— Заклинание Водяного Столба! — взревел лекарь, окончательно приходя в себя от палящего жара.
Он лихорадочно зашептал формулу единственного подвластного ему заклятия низшего ранга магии воды.
В воздухе тускло блеснул бледно-голубой магический круг. Плотная струя воды с шипением ударила прямо в бушующее пламя.
Но огонь не угас.
Напротив — в то же мгновение высвободилась чудовищная термическая волна. Грянул сокрушительный взрыв, и огненная буря целиком поглотила доктора Джейсона.
Истошный, раздирающий связки вопль утонул в гуле стихии. Вслед за захлебнувшимся крещендо крика душа медленно растворилась в багровом мареве пожара.
* * *
— Что ты распылил?
— Свинцовые белила… Из них делают мази, пластыри, — тихо, уронив голову, отозвался Шэнь. — И пломбируют зубы.
— Почему его магия не потушила огонь?
— При контакте с водой порошок вступает в бурную реакцию… Выделяется тепло. Происходит взрыв.
— Ты знал, как он поступит. Не используй он магию — возможно, не сгорел бы заживо. Ему стоило лишь обернуться, чтобы увидеть позади окно.
— Да.
— Ты был уверен, что он применит заклинание. Был уверен, что он сам загонит себя в могилу.
Шэнь бессильно прикрыл веки. Дыхание стало частым и поверхностным, в ушах тонко звенело. Он понимал: действие возбуждающего эликсира стремительно угасало, и разрушительные последствия с новой силой обрушивались на истерзанное тело.
Его покидали последние крохи жизни.
Раздались неспешные шаги.
Золотые пряди незнакомца мерцали в отблесках пожара. Движимый неведомым любопытством, он приблизился к умирающему юноше, скорчившемуся в углу.
Ему доводилось видеть тысячи смертей во всех мыслимых обличьях, но столь яростной и одновременно безмолвной кончины он еще не встречал. Это походило на безупречно сыгранную пантомиму — без единого лишнего звука, заставляющую случайного зрителя замереть в невольном восхищении перед жестоким искусством.
Будь он прежним божеством, возможно, он даровал бы этому смертному шанс на спасение.
Словно ощутив его ауру, Шэнь шевельнул пересохшими губами.
Мужчина опустил взгляд: исхудавшая до костей ладонь вцепилась в край его одеяния, притягивая к себе. Из горла юноши вырвался глухой, скрежещущий хрип:
— Я… не… хочу… умирать…
Тонкие струйки крови, похожие на извивающихся червей, сочились отовсюду — из уголка рта, ушей, слезных протоков, непрерывно поднимаясь из глубин измученного нутра. Молодое тело распадалось прямо на глазах.
А следом шел огонь, готовый испепелить все без следа.
— Я понимаю, чего ты просишь. Но сделку заключить невозможно, — мужчина опустился на корточки, заглядывая в угасающие темные глаза. — Ты не ошибся в расчетах. Признаю, твои способности меня впечатлили. Однако мне жаль тебя, Шэнь. Тебя обманули. Смертный не способен связать себя контрактом с богом, ведь для договора необходимо имя. А глас богов недоступен человеческому слуху.
— И… мя…
— Все еще не смирился? — вздохнул золотовласый. — Что ж, слушай. Это звук, который смертному разуму не дано постичь.
Когда он разомкнул губы, слуха Шэня коснулось нечто, не имевшее ничего общего с человеческой речью.
Священный, величественный, запредельный глас.
На миг показалось, будто сознание взнеслось на недосягаемую вершину мира, залитую ослепительным сиянием, а издалека донесся приглушенный перезвон колоколов.
Мужчина тронул языком губы. Слишком давно он не произносил собственного имени. Так давно, что едва не забыл его звучание сам.
Пальцы, сжимавшие край его плаща, бессильно разжались и упали на пол.
Глаза цвета алой розы вновь встретились со взглядом угасающих черных зрачков. Незнакомец молча наблюдал за искоркой жизни, мерцавшей на самом дне этих глаз — точно пламя одинокой свечи в бурную ночь.
Что-то внутри юноши угасало навсегда.
В этом взгляде еще теплилась борьба, но за ней неизбежно должны были прийти лишь пустота и оцепенение.
— Покойся с миром, смертный, — произнес мужчина и отвернулся.
Магический узор на шее Шэня начал тускнеть, а подступившие языки пламени уже жадно лизали его тело.
Глядя на удаляющийся силуэт, юноша едва заметно шевельнул губами:
— Хелайр.
— Что?!
Мужчина резко обернулся. Из его спины без предупреждения вырвались исполинские смоляно-черные крылья.
Узор на шее Шэня вспыхнул ослепительным кровавым сиянием, и невидимая алая нить протянулась между их телами, связывая души воедино.
Холодное, невесомое черное перо коснулось щеки Шэня — словно бесстрастное божество запечатлело поцелуй на челе верного адепта.
В то же мгновение взметнувшийся столб огня поглотил его целиком.
Сквозь бушующее пламя Шэню на миг привиделись обрывки чужих, погребенных под слоем пыли воспоминаний: улыбка женщины, плач ребенка, яростный рык мужчины… И такое же бескрайнее, пожирающее все вокруг пламя.
Тяжелая усталость накатила сокрушительной волной. Он сомкнул веки и безропотно канул во тьму.
* * *
Спустя пять дней над колокольней церкви Мудсона мерно поплыл погребальный звон. Вычищенный до блеска тяжелый бронзовый колокол раскачивался, оглашая скорбным гулом всю Усадьбу Роз. В небо взмыла стая белоснежных голубей; кружа над собором, птицы роняли вниз легкие перья — зримый символ божественного милосердия.
Все собравшиеся были облачены в траурный черный.
В этот день хоронили виконта Шэня Кабеда.
На крышке массивного гроба покоился ромбовидный венок, а к полированному кресту из соснового дерева были привязаны невинно-белые розы.
— То, что безмолвно утекает, обретает вечность, и ничто в подлунном мире не исчезает бесследно. Покойтесь с миром: ваша плоть, ваша душа и сама ваша память сложатся в бессмертную песнь надежды. Мы приносим вам эти слезы скорби как дань нерушимого почтения и благодарим за подаренную мечту и счастливые дни. Да пребудет дух ваш с нами и с Господом во веки веков…
Присутствующие склонили головы в минуте молчания.
Когда церемония подошла к концу, на кладбище осталось лишь несколько человек.
— Почему это случилось?! — процедил сквозь зубы молодой человек, с яростью обрушивая кулак на беленую каменную стену. — Окажись я рядом, Шэнь был бы жив! Будь оно все проклято!
— Эрикс, никто не мог этого предвидеть. Дом сожгли бродячие субзверолюди, — мягко произнесла госпожа Мари, положив ладонь ему на плечо. — Мы все безутешны из-за гибели Шэня.
— За что они убили невинного человека?! В чем он провинился перед ними?! Шэнь никогда не причинил им зла! Как можно так легко оборвать чужую жизнь?! Матушка, почему?! Я не понимаю!
— Эрикс, эти субзверолюди — просто дикие звери в человеческом обличье. Они безжалостно расправляются с каждым, кто встанет на их пути.
Пока госпожа Мари утешала убитого горем юношу, хрупкая девушка в черном платье отрешенно побрела прочь.
Она знала правду.
Каждое слово госпожи Мари было ядовитой ложью.
Никакие субзверолюди не нападали на Шэня.
Его погубила госпожа Мари.
А она, Лилиан, стала ее покорной сообщницей.
С застывшим, словно маска, лицом Лилиан бесцельно блуждала по поместью, точно бестелесный призрак. Весь окружающий мир в ее глазах утратил краски, обратившись в унылое чередование черного и белого.
Ради чего она пошла на такое преступление?
«Ради Эрикса…»
Да, именно так.
Ради того самого мальчика, который когда-то снял ее с ветвей высокой яблони.
Она ведь любила его. С самого первого взгляда этот мальчик стал для нее смыслом жизни и единственной святыней.
Ноги сами привели Лилиан в подвал, куда ее однажды приводил старый управляющий. Взгляд зацепился за большую квадратную картину в тяжелой раме. Девушка решила забрать ее.
Она хотела собрать в усадьбе все, что хоть как-то напоминало о Шэне. Быть может, это помогло бы хоть немного унять терзающую сердце муку.
— Шэнь, прости меня… Умоляю, прости… — беззвучно шептала она.
Эти слова срывались с ее языка вот уже пять дней подряд. Она твердила их непрестанно — когда вспоминала о случившемся и когда мысли уносились прочь, уже сама не понимая, кому адресует мольбу.
Холст оказался слишком массивным, и у Лилиан не хватило сил поднять его целиком. С трудом развернув картину тыльной стороной, она принялась снимать тяжелый деревянный подрамник.
— Что это?.. — пробормотала она.
Стоило убрать покрытую вековой пылью заднюю доску, как лицо девушки исказилось от подступившего ужаса.
Холст был аккуратно подогнут.
Дрожащими руками Лилиан извлекла полотно и осторожно расправила его во всю длину.
В нижней части картины открылась фигура темноволосого мальчика в строгом парадном костюме. Он с недетской серьезностью стоял подле мисс Динии, а его черные глаза сияли чистым блеском обсидиана.
Тело Лилиан сотрясала мелкая дрожь. Обезумевший взгляд метнулся в самый неприметный угол полотна в поисках подтверждения страшной догадки.
Там, полустертая временем, виднелась памятная надпись:
[В дар сиятельной Динии, а также ее первенцу Шэню Кабеду и младшему сыну Эриксу Кабеду]
Глаза Лилиан полезли на лоб, белки налились багряной сеткой лопнувших сосудов. Упав грудью на расправленный холст, она судорожно хватала ртом воздух, пытаясь закричать во все горло.
Но крика не вышло. Спазм перехватил дыхание, и из пересохшей гортани вырвалось лишь глухое, клокочущее бульканье.
Застыв в нелепой позе, она не отрываясь смотрела на запечатленного на краске ребенка.
Пока за ее спиной не раздались тихие, размеренные шаги.
С глухим стуком захлопнулась тяжелая каменная дверь.
Квадратная картина была аккуратно вставлена в раму и вновь заняла свое привычное место на стене.