Лекция была в самом разгаре. Вокруг со всех сторон шелестели переворачиваемые страницы — этот звук напоминал непрерывное гудение пчелиного роя в летнем саду.
Профессор Удир славился в академии как законченный консерватор и придира, неотступно следивший за каждым движением студентов. На его занятиях все изо всех сил изображали кипучую деятельность: кто-то усердно конспектировал ради оценок, кто-то для вида возил пером по бумаге. И лишь Эрикс сидел с пустыми руками, чувствуя себя чужаком, случайно забревшим на чужой праздник. Опустив голову, он нервно разминал пальцы, пытаясь справиться с нарастающей неловкостью.
Одиночке свойственно копировать поведение толпы — следование за большинством дарует иллюзию безопасности. Эрикс долго пытался казаться «своим», стать частью единого целого. Вот только давалось ему это с огромным трудом.
Виной всему была тайна, которую он хранил глубоко внутри. Кусок его прошлого будто вырезали из памяти. Окружающие уверяли, будто в годы своего загадочного исчезновения он был увлечён демонами в жуткие недра Бесконечной бездны, а выжил лишь благодаря милосердию Бога Света.
На самом же деле ни демонов, ни тёмных глубин Эрикс не помнил. Единственным воспоминанием о моменте «пробуждения» была бескрайняя поляна, усыпанная мелкими белыми цветами, где он пришёл в себя.
Ведомый отголосками памяти, он, словно затерянный странник, проделал долгий путь домой. Там его ждали мать, подруга детства и брат, которого он раньше никогда не видел.
Возвращение в так называемый дом после стольких лет отчуждения внушало тревогу. К счастью, близкие встретили его с прежней любовью и нежностью. Посторонние твердили, будто он — избранник богов, а семья восхваляла как редчайшего, невиданного гения. Сперва это льстило. Но постепенно радость сменилась стыдом и робостью: образ, живший в чужих воспоминаниях, казался слишком ослепительным и совершенным, а сам он глубоко внутри понимал, что не заслуживает столь высоких похвал.
В те дни он напоминал пугливую черепаху, прячущую голову под панцирь. Эрикс избегал общения с близкими, до смерти боясь, что в один день не оправдает возложенных на него надежд.
Именно тогда, погрузившись в управление имением, он по-настоящему сблизился со своим старшим братом — Шэнем Кабедом.
Поначалу Эрикс терялся перед этим угрюмым, замкнутым человеком. Он не испытывал к нему неприязни — скорее немую вину и глухую жалость. Но чем чаще они пересекались, тем больше ему нравилось общество брата.
Шэнь вел себя как настоящий старший брат. На любой вопрос он давал четкий, исчерпывающий ответ, без колебаний указывал на промахи и всегда приходил на выручку, спасая от неловких ситуаций.
Постепенно гора запутанных дел перестала казаться неподъемной, Эрикс освоился и набрался опыта... Как вдруг брат свалился без чувств.
Лекари твердили об истощении и непосильном утомлении. Эрикс понимал их: когда все заботы усадьбы изо дня в день валятся на плечи одного человека, любой в конце концов сломается.
К счастью, беду можно было исправить. Стоило лишь самому взять рычаги управления в свои руки, освободить брата от обузы, и тот непременно пойдет на поправку. Жизнь снова войдет в привычное русло. По крайней мере, Эрикс искренне верил в это. Глядя сквозь оконное стекло на изможденного, бледного человека на кровати, он вспоминал сказанные им слова:
— Если ты и дальше будешь корчить из себя того, кем не являешься, это станет высшей несправедливостью по отношению ко мне.
Да, теперь он наконец осознал, к чему стремился Шэнь. Понял, какой шаг нужно сделать, чтобы подарить всем счастливый финал. Вот только... его брата больше не было. Он умер.
Возможно, дело было в том, что совсем недавно ему уже пришлось переживать смерть отца, но в день похорон Шэня в душе Эрикса почти не осталось слез.
Лишь бессильная ярость да ядовитое самоедство жгли его изнутри. Не зная, куда девать эту давящую боль, он лишь до крови разбивал кулаки о каменные стены.
Смерть — это окончательный уход, рубеж, за которым остается лишь вечное сожаление. Ему некому было доверить эту тайну. Оставалось лишь ждать, пока время остудит накал чувств, обратив их в звенящую, ледяную пустоту.
Эрикс подпер подбородок тыльной стороной ладони, невидящим взглядом смотря на забитую аудиторию. Люди — не золото. В этом мире нет ничего дешевле человеческих душ: их вокруг тысячи, и ни одна не похожа на другую.
«Того, кто был мне так дорог, я больше никогда не увижу», — подумал он.
— Эрикс!
Оклик профессора Удира мгновенно выдернул темноволосого юношу из оцепенения.
— Профессор?
— На прошлой лекции я подробнейшим образом разбирал этот вопрос. Будьте добры, объясните его аудитории. — Профессор взмахнул указкой, и в его тоне проскользнула явная угроза. — Насколько я понимаю, вы внимательно меня слушали?
Эрикс открыл было рот, но тут же осекся. Протащив весь урок собственные мысли, он понятия не имел, о чём вообще шла речь.
Оскандалиться у доски было полбеды — куда страшнее, что его недавние хвастливые заявления перед занятиями сейчас разобьются в пух и прах.
— Я полагаю... — Эрикс опустил взгляд и замер. На столе перед ним лежала небольшая записка. Не раздумывая, он вслух зачитал выведенные на ней строки.
— Превосходно, просто замечательно! — Профессор Удир закивал, явно удовлетворенный ответом.
Эрикс опустился на место. Сначала он уставился на клочок бумаги, затем перевёл взгляд на сидящего рядом светловолосого юношу, с невозмутимым видом делавшего пометки в тетради. В груди разлилось незнакомое тепло, а губы сами собой тронула улыбка. Внезапно осенённый какой-то мыслью, он вскинул бровь, аккуратно сложил записку, оторвал ровный квадратный лоскут бумаги и, повернувшись к соседу справа, попросил перо.
Спустя пару минут на тетрадный лист Шэня «прыгнула» незамысловатая поделка.
Шэнь опустил глаза. На конспекте лежала странная фигурка из бумаги — кривоватый восьмиугольник, покрытый несколькими черточками и двумя парами чернильных точек.
Если присмотреться и включить фантазию, в этом неуклюжем силуэте угадывались две черепахи: маленькая сидела на панцире у большой.
Шэнь нахмурился и краем глаза скользнул по соседу. Эрикс непрерывно смотрел на него, и на его породистом, привлекательном лице застыла какая-то дурашливая, счастливая улыбка.
«Ребячество», — мысленно вздохнул Шэнь и отвернулся. Он вновь взглянул на двух несуразных черепах. Их точечные, крошечные глазки выглядели до того нелепо, что он мизинцем сдвинул бумажку на самый край тетради и вернулся к конспектированию.
Эрикс прикрыл лицо ладонью, пытаясь скрыть распиравшее его ликование, чтобы не привлечь внимания профессора Удира.
Складывать таких черепашек он научился ещё в далеком детстве. Он уже не помнил, кто показал ему эту забаву, но пальцы до сих пор безошибочно помнили каждое движение.
Ремесло из него выходило никудышное — поделка и впрямь получилась топорной.
Он думал, что сосед сразу выбросит бумагамаранье или смахнет его обратно, но тот, вопреки ожиданиям, хоть и без восторга, всё же оставил её у себя.
Украдкой наблюдая за бумажными черепашками и вспоминая, как недоверчиво тот разглядывал их, Эрикс почувствовал, как тяжесть, давившая на сердце с самого утра, рассеялась без остатка, уступив место тихому, полному нежности восторгу.
* * *
Замок Фредерик
Полдень. Имперская столица.
Застыв в коридоре, Линьлинь в белых перчатках тихо постучал в пышную дверь из тёмно-пурпурного дерева.
— Госпожа Лилиан, могу я войти?
— Входи, — отозвался за дверью совсем слабый голос.
— Как вам спалось этой ночью? — Линьлинь толкнул створку.
В полумраке спальни на широкой кровати, застланной вышитым шелком, покоилось хрупкое тонкое тело.
— Лунный свет был так хорош... Я смотрела на луну и видела сон, — чуть шевеля губами, прошептала девушка. — Линьлинь, я вспомнила то, что было в самом раннем детстве. Когда мне было года три или четыре.
— Госпожа Лилиан, вам и впрямь это лишь приснилось. Юные эльфы не имеют плоти — первые пять лет жизни, пока они наиболее уязвимы, их души пребывают в стволах материнских деревьев. И лишь затем, покинув древо-покровитель, они выбирают пол и обретают свободное тело.
Слуга бережно помог ей подняться, снял белую кружевную ночную сорочку и поднёс роскошное платье, приготовленное для дневного выезда.
— Линьлинь, а почему ты сам так и не выбрал пол? — Лилиан чуть склонила голову, и каштановые волосы волной рассыпались по её плечам.
— Мне это ни к чему, — улыбнулся эльф, слегка удивившись. — Я всю жизнь буду служить его светлости Оскару. К чему мне пол? Но почему вы вдруг спросили?
— Я думала о том, почему сама решила стать женщиной. — Девушка медленно вытянула руки, позволяя продеть их в пышные расшитые рукава. — Обычно наши сородичи выбирают мужское тело — оно сильнее и выносливее.
— И то правда. Мы рождаемся в чаще, живем веками, и для продолжения рода нам не нужны два пола — достаточно взрастить семя собственной кровью... — Линьлинь опустился на одно колено, обувая госпожу в изящные кожаные туфли. — Так вы вспомнили, почему сделали такой выбор?
— Да. Я хотела выйти замуж за того человека, — тихо ответила Лилиан, опуская взгляд. — Он спас меня.
— В пору вашего древесного отрочества? И вы помните это? — поразился слуга. В тот период у большинства эльфов ещё даже нет разумного сознания.
— Помню смутно, — её голос звучал нежно, а ладонь отмерила высоту. — Он был примерно вот такого роста... Тёмноволосый. Больше всего мне запомнилось, как он без конца повторял одно имя: «Эрикс... Эрикс...»
— Вы говорите о молодом господине Эриксе из дома Кабед? — Линьлинь поднял на неё глаза, но девушка лишь качнула головой.
— Нет, нет... — Её горло перехватило от подступивших слёз и боли. — Я всё перепутала... Это было не его имя. Он звал Эрикса! Сам он... он не был Эриксом!
— Не господин Эрикс? — окончательно запутался эльф. — О ком же вы тогда?
— О... — Губы Лилиан задрожали. Имя встало в горле костью: его нельзя было ни произнести вслух, ни сглотнуть.
— Госпожа Лилиан, — забеспокоился Линьлинь, глядя на её бледность. — Вы хорошо себя чувствуете? На сегодняшнем суде его светлость герцог вполне мог бы справиться сам...
— Со мной всё в порядке. — Лилиан сделала глубокий вдох, глуша глухую боль в груди, и произнесла ровно и твёрдо: — В этой грязи я — жертва, но в том убийстве — пособница. Как бы то ни было, я всё ещё его жена. И если это загладит хоть каплю моей вины, я обязана явиться в суд и выставить всю эту мерзость на свет.