В лаборатории практического зельеварения Эрикс забился на самый последний ряд. Усталость валила с ног, веки налились свинцом, и он смыкал глаза помимо собственной воли.
Последние дни превратились в бесконечную гонку. Из-за ареста матери ему приходилось метаться между академией, управлением стражи и судом, словно заведенному. Утром его несколько часов допрашивал стражник, будто опасного преступника, а в обед, так и не успев перекусить, Эрикс помчался на занятия... Но, влетев в аудиторию, обнаружил лишь звенящую тишину. Изводя себя тревогами, он перепутал расписание и пришел гораздо раньше срока.
«Ладно, обойдусь без обеда», — подумал Эрикс и уткнулся лицом в сложенные на парте руки.
За полчаса он всё равно не успел бы добежать до столовой и вернуться обратно.
Изнурение было не столько физическим, сколько душевным. Ему хотелось замереть и хотя бы ненадолго отключить мысли, а не тащиться куда-то ради пустого желудка. Вся эта тяжесть рождалась из глухой беспомощности, скопившейся за недели: столкнувшись с настоящей бедой, он осознал, насколько сам ничего не умеет. В голове гулял ветер, и лишь подсказки старого дворецкого заставили его вспомнить про аристократические связи и отправиться со сбором визитов к прежним соратникам семьи.
Искусством светских переговоров он не владевал вовсе. Однако, будучи единственным наследником рода и последней опорой матери, Эрикс был обязан взять эту ношу на себя. Превозмогая стыд и неловкость, он стучался в закрытые двери, умоляя хотя бы узнать, что происходит с госпожой Лилиан в темнице. Увы, ответом было лишь глухое отчаяние. Стоило слугам услышать фамилию Кабед, как перед его носом тут же захлопывали ворота, даже не дав объяснить цель визита.
Былое величие семьи Кабед развеялось как дым, и протягивать руку помощи тонущему никто не собирался. Лишь теперь Эрикс узнал истинную цену лицемерию высшего света.
— Сегодняшняя тушеная говядина в столовой — это просто кошмар! Не прожуешь, резина резиной, — донесся из коридора развязный мужской голос.
Эрикс тут же выпрямился, мгновенно придав лицу сдержанное и исполненное достоинства выражение, как и подобало дворянину.
Дверь распахнулась. В аудиторию, шумно переговариваясь, вошли несколько студентов в белой академической форме.
— Добрый день, — с вежливой улыбкой поздоровался с ними Эрикс.
Смех и разговоры мгновенно стихли. Студенты замерли, одарив его недоуменными взглядами, и, так и не ответив на приветствие, прошли к местам у самого входа, усевшись кучкой и принявшись шептаться.
Эрикс смущенно опустил глаза, сделав вид, будто увлечен чтением учебника.
Вскоре аудитория начала наполняться. Каждая новая группа студентов реагировала одинаково: заметив Эрикса, они выказывали явное замешательство и старались сесть как можно дальше. Лишь время от времени их косые взгляды скользили в сторону задних рядов.
Постепенно все парты оказались заняты — за исключением тех, что соседствовали с ним.
Эрикс убеждал себя не обращать внимания, но ощущение, будто за спиной перемывают его косточки, не покидало. Сверившись с карманными часами, он с облегчением отметил, что до начала занятия осталось всего пять минут. Скоро этой неловкости придет конец.
Он ошибался.
— Профессор, могу я выполнить работу в одиночку? — спросил Эрикс, поднимаясь с места.
— С какой стати? — преподаватель нахмурился. — Кажется, я выразился предельно ясно.
Почесав затылок, Эрикс тихо пробормотал:
— Просто у меня нет пары.
Прошло едва ли десять минут от начала лекции, когда профессор дал задание приготовить зелье в парах. Эрикс, разумеется, оказался изгнанником. И дело было не в предвзятости преподавателя — число студентов в классе изначально было четным. Просто один из учеников внезапно заявил, что повредил руку и не может работать с ингредиентами.
— Что ж, тогда делай сам, — профессор махнул рукой, разрешая ему сесть.
Остальные работали по двое: один измельчал траву, другой следил за нагревом тигля. Взаимодействие шло слаженно, под ритмичные пояснения профессора. Эриксу же приходилось одновременно вести записи и выполнять двойную норму, из-за чего он катастрофически отставал. К тому моменту, как остальные перешли к очистке готового отвара, он едва успел поставить травяной настой кипеть и побежал во двор с небольшим деревянным ведерком за свежей водой.
Какое убожество... Эрикс про себя тяжело вздохнул. Он надеялся, что учеба станет для него отдушиной, но на деле здесь оказалось еще тошнее, чем в судах. Он уговаривал себя не брать всё близко к сердцу, не быть мнительным: в конце концов, общаться с ним никто не обязан, а явной враждебности никто не проявлял...
Толкнув дверь, Эрикс вернулся в класс с ведерком, полным воды.
Его тигель на последнем ряду уже погас. Железная крышка была сдвинута, и оттуда валил тошнотворный, смердящий чад. Эрикс оцепенел, глядя на парту: кто-то выложил стеблями растений слово «Мерзость». Затем он поднял глаза и оглядел аудиторию. Пальцы сжались на дужке ведра. Ни один человек не удостоил его даже взглядом: все либо увлеченно беседовали, либо изображали глубокую погруженность в работу.
С громким стуком Эрикс опустил ведро на стол.
От этого резкого звука все вокруг невольно вздрогнули и повернулись. В классе воцарилась гробовая тишина.
Эрикс широким взмахом руки смахнул травяные обрубки прямо в котел. С каменным лицом, под десятками устремленных на него глаз, он подхватил смердящую посудину, прошёл через всю аудиторию к выходу... и молча удалился.
Спустя пару минут спектакль окончился, и в аудитории снова поднялся смутный гул.
Листья сыпались с деревьев, точно осенний дождь, вычерчивая на озерной глади разошедшиеся круги. Эрикс сидел на корточках в тени за корпусом: в одной руке тигель, в другой — кусок жесткой холстины. Напирая из всех сил, он вел войну с пригоревшим, неопределенного вида нагаром.
Движения его были исполнены ярости. Всплески воды перепугали озёрных уток, и те держались подальше — со стороны казалось, будто он не котел скребет, а сжимает чье-то горло и отчаянно трясет его.
— Чем ты занимаешься? — раздался над головой спокойный, ровный голос.
— Тигель мою, — не поднимая головы, ответил Эрикс, занятый битвой с въевшимся пятном.
— Ты попусту тратишь время.
— А мне нравится мыть посуду и тратить время! Что, нельзя? — Эрикс не понимал, зачем кому-то потребовалось идти в такую глушь только затем, чтобы над ним посмеяться. Этот безучастный, констатирующий тон вывел бы из себя кого угодно, и Эрикс не был исключением. Но стоило ему вскинуть голову и встретить взгляд говорившего, как вспышка гнева тут же погасла, уступив место растерянности и неловкости.
— Что ты в нем варил? — продолжал юноша.
— Я... готовил Успокоительное зелье, — замялся Эрикс.
Он смущенно разглядывал стоящего перед ним юношу. Белоснежная рубашка, золотистые волосы, вспыхивающие ярким блеском на солнце, и утонченное лицо, на котором, как обычно, не отражалось почти никаких эмоций.
— Лепестки Цветка безмятежности при нагревании в воде выделяют черную смолу, — произнес Шэнь, глядя на опрокинутую посудину. — Она намертво въедается в металл, и смыть ее водой невозможно. Вернешься в комнату, протри березовым маслом — нагар сам сойдет.
— Но Цветок безмятежности нужно прокаливать всухую, откуда там взяться... — Эрикс осекся на полуслове, осознав правду. Кто-то подлил воды в его тигель, пока он ходил наружу. Как и подброшенная записка из стеблей, это была чья-то мелкая, злобная пакость.
— Ты снова сбежал с урока? — спросил Шэнь, видя его молчание.
Эрикс отвернулся, не найдя, что ответить. На душе стало паршиво. Слышать подобные слова именно от Шэня было странно и обидно — нечто похожее испытываешь в детстве, когда тебя несправедливо обвиняют родители. Но обида не имеет возраста: даже взрослые теряют равновесие, сталкиваясь с несправедливостью. Он не хотел сбегать. Он вернулся голодным, не переведя духа, только ради того, чтобы не пропускать занятия! Но беды, как водится, не приходят поодиночке, а объяснить свои трудности он не мог — оставалось лишь давиться обидой.
— Я проходил мимо твоей аудитории и ненадолго задержался у задней двери, — продолжал Шэнь.
Эрикс вздрогнул и пораженно вскинул голову. Ему безумно захотелось узнать, в какой именно момент тот появился в коридоре.
— Третий в первом ряду и третий во втором, — бесстрастно произнес Шэнь. — Это их рук дело.
— Ты... откуда ты... — Эрикс открыл рот, не зная, что сказать. В голове царил сумбур. Он думал вовсе не о тех двоих, на кого указал Шэнь, а о том, как мог дважды пройти мимо двери и не заметить столь заметную фигуру.
А раз тот пришел так рано... значит, видел и то, как Эрикс, подхватив тигель, позорно бежал из класса?
Какое унижение. Эрикс заставил себя закрыть лицо руками. Ему не привыкать выглядеть жалким перед Шэнем, но всякий раз это выбивало почву из-под ног с новой силой. У него ведь хватало достоинств: он отлично владел магией, обладал неплохой физической формой, но перед этим человеком у него никак не получалось проявить себя с лучшей стороны.
— Зачем ты сбежал? — повторил вопрос Шэнь.
— Я не сбегал... Просто... ну, вышел вымыть тигель, — попытался выгородить остатки гордости Эрикс, но под этим спокойным взглядом его пыл быстро угас, и он повесил голову. — Мое присутствие там лишь всех раздражало. Мне было тошно, им тоже. Вот я и решил уйти.
— Это их проблемы, — Шэнь сделал незначительную паузу. — Ты ни в чем не виноват.
— Шэнь... — Эрикс часто замигал. Пусть это звучало не слишком мужественно, но простые слова задели его до глубины души. Одиночество ведь устроено просто: когда у всех в руках апельсины, а у тебя — мандарин, ты неизбежно чувствуешь себя чужаком. И растерянность устроена так же: когда вокруг твердят, что у тебя в руках тот же самый апельсин, ты постепенно сам начинаешь сомневаться, что держишь.
Эриксу не было дела до того, что там кричат окружающие. Ему нужен был всего один голос из всей этой многоголосой толпы — голос, способный его поддержать.
— Ты прогуливаешь уже пятнадцать минут, — Шэнь сличил время по карманным часам.
— А? — Эрикс замер. Его мысли не успевали за резкой сменой темы; он еще не успел переварить нахлынувшие чувства.
Шэнь убрал часы во внутренний карман, наклонился, поднял закопченный тигель и протянул его опешившему брюнету:
— Тебе пора вернуться на занятие.
— Я... — Эрикс отвел взгляд. Возвращаться в тот кабинет ему не хотелось ни капли: снова сидеть в одиночестве на заднем ряду, варить зелье без пары и слушать за спиной ядовитый шепоток.
— Пошли, — видя его колебания, Шэнь опустил руку.
— Что? — Эрикс опешил.
Он во все глаза смотрел, как Шэнь, неропливо неся в руке грязный, закопченный тигель, направляется к учебному корпусу.
В аудитории стоял звон стеклянной посуды: студенты в парах спешно завершали последние приготовления зелья. У каждого было свое дело.
— Так, а куда делся Эрикс? — профессор, войдя в класс, быстро обнаружил отсутствие заметной фигуры на последнем ряду.
В ответ прозвучал лишь невнятный шепот, но никто не поднялся, чтобы дать ответ.
— Почему все молчат? Разве он никому не сказал, что уходит или отпрашивается? — Профессор нахмурил брови.
Тишина стояла прежняя.
— Отлично! Нагло сбежать с моей лекции! За столько лет преподавания я впервые вижу такое неуважение! Замечательно! Передайте ему: до конца семестра он может не появляться. Пусть приходит в следующем году! — Профессор был вне себя от подобного своенравия. Ему приходилось сталкиваться с прогульщиками, но чтобы студент испарился прямо посреди занятия — такого еще не случалось. Что это за демарш? Он намекает, что его лекции не стоят внимания?
Внезапно в дверь постучали. Профессор обернулся и увидал золотистоволосого юношу, который с абсолютно бесстрастным лицом стоял на пороге, держа в руках обгоревший тигель. И почти в то же мгновение из-за его спины вынырнул тот самый прогульщик, от которого у преподавателя только что зубы чесались от злости.
Шэнь сделал шаг вперед и слегка наклонил голову:
— Простите за опоздание, профессор.
— Вы из этой группы? — Преподаватель нахмурился. Лицо юноши казалось знакомым, но среди своих студентов он его не помнил.
— Прошу прощения за беспокойство, профессор. Я пришел в качестве вольнослушателя, — ответил Шэнь. — Мой друг Эрикс отзывался о ваших лекциях с глубоким восхищением. Он утверждал, что вы подаете материал невероятно доходчиво и емко, и настоятельно рекомендовал мне посетить занятие. Надеюсь, я смогу рассчитывать на ваше наставничество?
Эрикс за его спиной только рот раскрыл от изумления. Глядя на то, с каким серьезным и искренним видом Шэнь произносит эти слова, он сам усомнился — а не рекомендовал ли он действительно этот курс во сне?
— Кхм... Что ж, раз пришли — проходите, — кашлянул профессор. — Вообще-то на моих занятиях вольнослушатели не предусмотрены, но я всегда считал, что перед лицом знаний все равны. Мой профессиональный долг не позволяет выгнать ученика, жаждущего знаний.
— Премного благодарен, — произнес Шэнь. — Профессор, могу я выполнить ваше задание вместе с Эриксом?
— Конечно, — профессор кивнул. — Эрикс как раз остался без пары. Однако времени у вас совсем немного.
— Мы постараемся успеть, — Шэнь вновь склонил голову, после чего, сжимая в руке тигель, прошествовал к последнему ряду.
Вот так просто взяли и вошли? Наказания за опоздание почти на треть урока не последовало вовсе? Эрикс смотрел на юношу, который уже успел разместиться рядом и принялся методично раскладывать ингредиенты, и чувствовал себя так, словно попал в сюрреалистичный сон. Всё происходящее казалось нереальным. Почему каждый раз, когда он оказывался в тупике, Шэнь словно по волшебству появлялся рядом и разрешал любую проблему?
Словно само предназначение сводило их вместе.
Остальные студенты в классе тоже вытаращили глаза, пораженные возвращением этой парочки. Никто не мог понять, каким образом Эрикс умудрился притащить Шэня Миллера на обычную лекцию. По слухам, они должны были быть непримиримыми врагами, верно? С чего бы тому являться сюда и прикрывать его перед преподавателем?
— Чего застыл? — Шэнь слегка нахмурился. — Делай, как я сказал: очисти тигель.
— А, да-да, — Эрикс очнулся. Вообще-то он уже поставил крест на оценке за эту практику: плоды трудов прошлого часа были уничтожены, и начать всё сначала за оставшееся время казалось невозможным.
— Времени мало, но мы успеем, — произнес Шэнь, точно прочитав его мысли. — Любой путь к цели можно сократить.
— Так что не спеши сдаваться.
Эрикс незаметно потер нос и с улыбкой кивнул:
— Понял.
Солнечный свет за окном медленно клонился к западу. Стоя у парты, двое действовали слаженно и без лишних слов, четко разделив обязанности. Эрикс полностью погрузился в работу, постепенно забыв о чужих взглядах. В какой-то момент ему показалось, будто в этой огромной аудитории не осталось никого, кроме них двоих.