Всю ночь над столицей не переставая валил густой снег.
Небо ещё не успело посветлеть, а в резиденции правого заместителя министра финансов уже закипела привычная жизнь.
Четыре юные служанки в тёплых стеганых юбках и кофтах цвета воронова крыла несли умывальные принадлежности. Миновав резные ворота, они торопливо семенили по крытой галерее. От лютого утреннего мороза их щёки и пальцы пылали пунцовым. Поравнявшись с покоями юного господина, шедшая впереди девушка с фонарём осторожно, едва слышно позвала через закрытую дверь:
— Молодой господин?..
Вскоре створки приоткрылись, и две опрятно одетые старшие служанки переняли у них медные тазы и кувшины. Дверь тут же захлопнулась. Младшим служанкам оставалось лишь стоять на продуваемой галерее. Притопывая окоченевшими ногами, они тёрли озябшие ладони и грели их дыханием, не смея шелохнуться громче положенного, дабы не потревожить чуткий сон хозяина. Каждая из них втайне надеялась: когда-нибудь и ей улыбнётся удача выбиться в люди и прислуживать внутри этих тёплых покоев.
А в комнате сладко спал Е Мянь.
Уловив сквозь дрёму возню за порогом, он лишь недовольно перевернулся на другой бок, натянул парчовое одеяло до самых глаз и, сонно пробормотав что-то нечленораздельное, провалился обратно в сон. За ширмой тут же замерли служанки, до этого бесшумно подогревавшие сапоги и окуривавшие благовониями свежие одежды.
Баоюэ, неловко опустившая медный таз на подставку и звякнувшая металлом, смущенно показала кончик языка. Старшая служанка, Баосюэ, одарила её строгим взглядом. Мягко ступая, она обогнула массивную резную ширму, инкрустированную перьями зимородка и сусальным золотом, подошла к кровати с пологом и приподняла краешек тяжёлой занавеси.
Юный господин безмятежно спал.
Баосюэ бросила взгляд на водяные часы в углу и после недолгих колебаний негромко позвала:
— Четвёртый молодой господин, уже час Кролика.
Ответа не последовало.
— Молодой господин?
— Молодой господин, пора вставать.
Не дождавшись отклика, Баосюэ с неиссякаемым терпением повторила зов.
— Не встану! — донеслось наконец из-за полога.
Голос звучал хрипло со сна, но в этой юношеской звонкости сквозило то ли раздражение, то ли детское упрямство. Служанки за ширмой прыснули в кулачки.
Баосюэ сдержала улыбку и мягко напомнила:
— Настал час Кролика, пора собираться на занятия.
— Никуда я не пойду!
— Четвёртый молодой господин...
Девушка стояла у постели со всем мыслимым упорством.
Е Мянь в раздражении натянул одеяло с головой. Спустя мгновение из-под плотной ткани раздался глухой голос:
— Ещё четверть часа. Разбуди меня ровно через четверть часа.
— Но тогда вы не успеете позавтракать, — озабоченно протянула Баосюэ.
— Заверните мясные лепёшки с собой, съем в экипаже.
Бросив эту фразу, Е Мянь демонстративно повернулся к ней спиной, давая понять, что разговор окончен.
Баосюэ со вздохом опустила полог. Смышлёные служанки за ширмой уже послали человека на кухню с распоряжением насчёт завтрака.
Е Мяню показалось, будто прошло всего несколько мгновений, прежде чем его снова принялись будить. Хоть голова и была как в тумане, он понимал, что больше оттягивать нельзя. Превозмогая чудовищную сонливость, он сел на постели с закрытыми глазами. Холодный воздух, коснувшийся обнажённых плеч, слегка прогнал морок.
Дрогнули густые чёрные ресницы. Едва разомкнув веки, он увидел протянутую чашку с освежающим чаем. Сделав пробный глоток и убедившись, что настой идеальной крепости и тепла, Е Мянь запрокинул голову и осушил её до капли. Влажное тепло растеклось по пересохшему за ночь нутру, и утренняя досада почти улеглась.
Нащупав ногой всё ещё тёплую грелку-танпоцзы, Е Мянь собрал остатки воли, откинул одеяло и спустил ноги на пол. Баонянь тут же набросила ему на плечи подбитый шёлком распашной халат, и юноша поплёлся умываться.
Смешав в горячей воде ароматную бобовую пудру с цветочной пыльцой, Е Мянь ополоснул лицо. Шмыгнув носом, он обратился к Баохэ, подававшей полотенце:
— Погляди, у меня нос не покраснел от холода?
Баохэ окинула взглядом фарфорово-белое, нежное лицо молодого господина и прыснула:
— С чего бы ему краснеть? Вечно вы выдумываете, молодой господин!
Готовившая воду для полоскания Баонянь передала расписную баночку с зелёной солью младшей служанке и с укоризной добавила:
— Больше никаких жаровен ставить нельзя! Узнает господин — опять начнёт...
Баосюэ вовремя одёрнула её за рукав, заставив прикусить язык.
Вся прислуга во Дворе Обильного Богатства знала, насколько четвёртый молодой господин боится холода. В других покоях обходились двумя жаровнями, а у него только в спальне пылало сразу четыре.
Одарив болтливую Баонянь суровым взглядом, Баосюэ с улыбкой повернулась к Е Мяню:
— Молодой господин, у нас со лба уже пот градом катится. Пожалейте хоть нас, бедных.
Комната залилась светом зажжённых свечей. Приглядевшись, Е Мянь и впрямь заметил бисеринки пота на лбу служанки.
— На дворе стужа собачья, а ты потеешь? — изумился он.
— Так в покоях жара стоит, стоит хоть немного подвигаться — и дышать нечем!
— Ладно уж, будь по-вашему.
Е Мянь обмакнул щётку в зубной порошок и принялся чистить зубы. Старшие служанки облегчённо перевели дух, а вот на душе у самого юноши скребли кошки. С тех пор как прошлым летом он непостижимым образом очнулся в этом теле, ему довелось хлебнуть столько лиха, сколько в прошлой жизни и не снилось.
Хотя его новообретённый папаша занимал весьма высокий чин, а уровень достатка в этой неведомой династии Давэнь считался завидным, Е Мянь то и дело порывался выть от тоски и грязно ругаться.
Дело было вовсе не в избалованности или барских замашках. Просто даже самая роскошная древность не шла ни в какое сравнение с благами современной цивилизации. Чего стоило одно отсутствие кондиционера! Летом ещё куда ни шло: он попал сюда на исходе зноя, когда служанки с утра до ночи махали веерами, а по углам стояли чаши со льдом.
Но здешняя зима, не знавшая парникового эффекта, оказалась сущим адом. Поместья знати строились преимущественно из дерева, каменными были разве что фундамент да черепица на крыше. В январские морозы, стоило налететь свирепому северо-западному ветру, в комнатах становилось ничуть не теплее, чем на улице.
Ни центрального отопления, ни кондиционеров. Пресловутый подпольный обогрев, судя по слухам, имелся лишь в нескольких главных дворцовых залах императора. Когда же Е Мянь робко заикнулся о кирпичном кане, матушка с возмущением отрезала, что на тёплых лежанках спят только северные дикари, а благородные мужи династии Давэнь почивают исключительно на кроватях!
Приходилось спасаться жаровнями с углями да плетёными грелками. Сядешь рядом — кожа горит, отойдёшь на пару шагов — зуб на зуб не попадает. Чтобы хоть как-то выровнять тепло, Е Мянь велел расставить жаровни по всем углам, за что тут же получил отцовский нагоняй: родитель разразился бранью, обозвав сына неженкой, который только и умеет, что привередничать да сорить деньгами.
До своего перемещения Е Мянь жил в самой обычной семье со средним достатком, но даже при скромной жизни он с пелёнок спал на пружинном матрасе. Жесткие деревянные настилы древности оказались для него пыткой. В первые дни под ним лежали лишь тоненький тюфячок да бамбуковая циновка — кости ломило так, будто его пропустили через жернова.
На вторую же ночь Е Мянь приказал служанкам подложить вниз несколько толстых одеял, но не прошло и пары дней, как мать самолично велела всё убрать, строго отчитав сына: «Ты растёшь, кости должны крепнуть! К чему эта барская изнеженность?»
Будучи чужаком в доме, Е Мянь не осмелился перечить. Он терпел сколько мог, пока на его белых ягодицах не расцвели два огромных иссиня-чёрных синяка.
Госпожа Цю не на шутку перепугалась и спешно призвала лекаря. Тот лишь покачал головой: «Кожа у молодого господина чересчур тонкая и нежная, ему непременно нужны мягкие перины».
Вернувшийся вечером со службы отец, узнав о случившемся, в очередной раз обозвал отпрыска никчёмным хлюпиком, но госпожа Цю всё же распорядилась доставить во Двор Обильного Богатства несколько пышных хлопковых перин. Только тогда Е Мянь смог наконец нормально высыпаться.
Е Мянь с особой тщательностью вычистил зубы, прополоскал рот раствором зелёной соли несколько раз и лишь затем промокнул губы поданной салфеткой. О зубах следовало заботиться пуще зеницы ока: в эту эпоху не было никаких обезболивающих уколов, и мысль о банальном кариесе приводила его в священный ужас.
Закончив с умыванием, Е Мянь накинул халат и направился в небольшую боковую пристройку. Служанки знали, что молодой господин идёт по нужде, и деликатно остались за дверью.
Возле ночного стула стояла отдельная жаровня, так что здесь царило приятное тепло. В курильнице в виде священного зверя тлел фимиам Древесного Мёда, а на дно самого ведра слуги насыпали толстый слой ароматных опилок. В уборной витал тонкий сладковатый дух.
Усевшись на стул и ощутив блаженное облегчение, Е Мянь довольно прикрыл глаза. В памяти невольно всплыло, с каким содроганием он поначалу относился к этому процессу.
Местная туалетная бумага из грубых травяных волокон напоминала наждак. Скрепя сердце воспользовавшись ею пару раз, юноша почувствовал, что его бренное седалище готово вознестись на небеса. Появись тогда перед ним человек с рулоном мягкой трёхслойной бумаги, Е Мянь без раздумий пал бы перед спасителем на колени.
Когда он осторожно пожаловался личным служанкам, Баохэ немного подумала и спросила:
— Быть может, четвёртый молодой господин желает воспользоваться гладким туалетным скребком?
— Скребком? — не понял Е Мянь.
Баохэ принесла бамбуковый тубус, в котором стояло несколько тонких дощечек длиной в фут и шириной в два пальца. Края их были закруглены и тщательно отполированы.
Е Мянь вытащил одну, с любопытством разглядывая искусную резьбу с цветами и птицами на рукояти.
Стоявшая рядом Баоюэ склонила голову набок и недоуменно протянула:
— Молодой господин ведь раньше терпеть не мог скребки, почему вдруг вспомнил о них сегодня?
— Воспользоваться?.. — опешил Е Мянь.
И тут до него дошло.
Взревев дурным голосом, он подпрыгнул на кушетке едва ли не до потолка и с омерзением швырнул проклятую палочку в угол.
Перепуганные служанки застыли на месте. Е Мянь же, готовый отрубить себе осквернённую руку, схватил со стола остывший чайник и принялся яростно поливать пальцы чаем — благо тот успел остыть, иначе юноша непременно заработал бы ожоги.
Лишь позже перепуганная до слёз Баоюэ сквозь всхлипы объяснила, что в их благородном доме эти скребки всегда выбрасывают после первого же раза, а не моют и используют повторно, как в бедных крестьянских семьях. Только тогда Е Мянь смог вздохнуть спокойнее.
Вскоре у служанок в его покоях появилась новая почётная обязанность: гладить для молодого господина туалетную бумагу. Листы сбрызгивали водой, бережно разминали руками и проглаживали утюжком до тех пор, пока бумага не становилась шелковистой и мягкой. Только после этого Е Мянь соглашался пустить её в дело. Куда бы он ни отправлялся — даже на занятия в Академию, — слуга непременно нёс за ним запас этой драгоценной бумаги.
За подобные выкрутасы Е Хэн, разумеется, не раз устраивал сыну громогласные разносы. Госпожа Цю тоже лишь диву давалась: в благородных семьях мальчикам в двенадцать-тринадцать лет выделяли собственные дворы, чтобы они взрослели и отвыкали от родительской опеки. Почему же её Мянь-гэ, едва перебравшись во Двор Обильного Богатства, обзавёлся такими барскими замашками и капризами, каких не сыскать даже у самых избалованных барышень?..