На следующий день Е Мянь, как и обещал, забрал Лу Личжэня из Императорской академии и привез в резиденцию Е. Ближе к ужину Личжэнь капризно затребовал котелок с сочной бараниной. Е Мянь тут же велел слугам всё приготовить, а немного подумав, решил, что поедать такое кушанье вдвоем скучно, и отправил посыльных пригласить Вэй Анъюаня, Жуань Юньшэна и остальных.
В итоге к застолью успели только Вэй Анъюань и Вэнь Сюнь. Ли Чжао, распаленный успехом удельного князя Жуннань на декадном испытании, последние два дня безвылазно пропадал на плацу под присмотром отцовских соратников, а за Жуань Юньшэна прибежал слуга с известием, что в доме стряслась какая-то мешанина и вырваться хозяин не сможет. Е Мянь не огорчился: приглашение было спонтанным, так что приход даже двоих друзей уже радовал.
Вчетвером они устроились в уютном теплом павильоне Двора Обильного Богатства. По приказу хозяина подали кувшин подогретого светлого вина и достали новенький нарезной набор костяных фишек для хмельных игр. Под взрывы хохота, подшучивания и задорные тосты вечер пролетел на одном дыхании.
После трапезы за Вэнь Сюнем прислали экипаж прямо от старой госпожи Вэнь. Е Мянь собрался лично отвезти Лу Личжэня обратно в Академию, и Вэй Анъюань вызвался поехать за компанию.
Е Мянь тепло улыбнулся ему и кивнул.
Он прекрасно знал, что Анъюань недолюбливает Лу Личжэня. Однако с тех самых пор, как Вэй Анъюань прознал про их дружбу, он ни разу — даже единым словом! — не отозвался о Личжэне дурно в присутствии Е Мяня.
Это невольно напомнило ему вчерашнего Цзян Бэйциня.
По дороге к резиденции канцлера Е Мянь, разогретый хмелем, отчаянно дурачился: забившись в угол экипажа, он без умолку глупо глазел на Вэй Анъюаня и сиял откровенно пьяной ухмылкой. Вэй Анъюаню от этого взгляда стало не по себе, и он со смехом обозвал приятеля пьяным буяном. Е Мянь оскалился еще шире, подался вперед и пьяно повис на плече друга:
— Признавайся! Будем братьями навек?
— Е-четвертый, да что у тебя за хмель в голове?! Сними с меня руки!
— Сначала ответь!
— Отвечу, отвечу, только отцепись! — похлопал его по спине Анъюань, явно пытаясь отделаться.
— В бедности и в богатстве? В болезни и в здравии?
* * *
— Сколько бы народу ни жужжало тебе в уши, что Е Мянь — сплошное наказание и возмутитель спокойствия, ты ведь меня не бросишь?
— Если буду слушать их, мы с тобой еще вчера должны были стать чужими людьми! — не выдержал Анъюань и с улыбкой оттолкнул его.
— Анъюань, ты лучший! Ха-ха-ха... Ик!
— Фу, ну и мерзость! Пошел прочь!
* * *
Утром по пути в Академию снег продолжал подтаивать, превращая дороги в бурое месиво. Стоило карете замереть у ворот Императорской академии, как Фэнцзинь чудом выскочил наружу раньше, чем его молодой господин успел спрыгнуть на землю.
— Государев мой, ступайте сюда, на улице грязища! — крикнул слуга, на корточках пододвигая к подножке деревянную скамеечку.
Е Мянь окинул взглядом забрызганные грязью туфли Фэнцзиня, посмотрел на свои новенькие сапожки из светлой козьей кожи, недовольно скривился, но, опираясь на руку слуги, чинно сошел наземь.
Прихватив сумку с книгами, он миновал вторые ворота Юнгуан и тут же наткнулся на толпу школяров. Ученики сгрудились у доски объявлений: вытягивали шеи, тыкали пальцами в свежие списки и оживленно перешептывались.
Списки с результатами декадного испытания вывесили.
Е Мянь лишь скользнул по толпе беглым взглядом и проследовал дальше, во Двор Процветания и Знамений.
И дело было вовсе не в отсутствии любопытства: просто отпрыски знатных семейств считали ниже своего достоинства толкаться у доски вместе с сыновьями простолюдинов. У каждого двора имелись свои мальчишки-слуги, способные переписать результаты и принести господам.
И действительно, войдя в учебную комнату Двора Процветания и Знамений, Е Мянь обнаружил солидную кучку приятелей, сгрудившихся у стола Ли Чжао и бурно изучавших бумаги.
— Дайте и мне глянуть! — с порога крикнул Е Мянь, сбрасывая плащ на руки сияющему Моши. — С самого входа только и слышно, что про маленького удельного князя. Скольких же он обошел?
Увидев Е Мяня, ученики охотно расступились. Ли Чжао подвинулся на скамье и бесцеремонно усадил друга рядом с собой.
— Посмотри сам, это же уму непостижимо! — Ли Чжао одной рукой обнял его за плечи, а второй разложил перед ним ведомости первого года обучения.
Е Мянь всмотрелся и обомлел.
Ого! По всем девяти предметам на самом верху, в графе высшего балла, красовалась одна и та же надпись: «Чжуан Сюй, Двор Южных Замыслов». Девять строчек подряд — четко, размашисто и до крайности дерзко!
Едва прибыв в Академию столицы, удельный князь Жуннань безжалостно разгромил абсолютно всех первогодков. Вот это умыл так умыл!
Е Мянь вытаращил глаза и мысленно помянул заместителя министра Е добрым словом, сочувствуя отцу полновесные три секунды.
Новость эта, разумеется, всколыхнула всю Академию. От школяров до седовласых наставников — все перемывали косточки новому триумфатору. Впрочем, сам Е Мянь не долго тешил себя чужим триумфом.
Прозвенели два колокола, призвав к занятиям, а Жуань Юньшэн так и не появился. Улучив момент, когда учитель отвернулся к доске, Е Мянь чиркнул записку и пустил ее в Вэй Анъюаня. Тот лишь растерянно пожал плечами.
Е Мянь нахмурился. С горем пополам дождавшись конца урока, он рванул с места в ту самую секунду, когда наставник сворачивал свиток. Старик даже не успел переступить порог и от возмущения лишь гневно затряс бородой.
Е Мянь помчался в Учебный двор к смотрителю Цзя.
Смотритель Цзя, как выяснилось, сам отчаянно искал Е Мяня, чтобы выпытать подробности. Окинув юношу недовольным взглядом, он сердито буркнул:
— Записки от него не было, отпроситься он не соизволил! Совсем вы обнаглели! Вот растает снег — лично объеду ваши резиденции с розгами!
Е Мянь кое-как откланялся, рассыпавшись в виноватых извинениях, и поспешил убраться.
На душе становилось всё тревожнее. Жуань Юньшэн во всем и всегда проявлял безупречную аккуратность: даже если и пропускал занятия, то устраивал всё так комар носа не подточит. Чтобы вот так откровенно подставиться под гнев смотрителей... Да и вчерашнее приглашение на баранину он отклонил.
Худшие опасения подтвердились после обеда. Вернувшись из столовой, друзья застали Жуань Юньшэна в учебной комнате: тот сидел за столом сам не свой и мрачно смотрел в одну точку.
— Юньшэн! — Е Мянь в два шага очутился рядом.
Жуань Юньшэн вздрогнул, поднял голову и выдавил из себя улыбку, пропитанную отчаянной горечью.
Вокруг крутилось слишком много лишних ушей. Друзья увлекли его в теплый павильон, а Вэй Анъюань лично выставил всю челядь за дверь.
— Что стряслось?
— В нашем доме беда, — тихо проговорил Юньшэн, опустив глаза. — Похоже, на этот раз благополучно не выпутаться.
Все обомлели. Юньшэн славился своей рассудительностью и хладнокровием. Если уж он заявляет, что дела плохи, значит, над семьей нависла настоящая катастрофа.
— Неужели главная палата цензоров?.. Неужто господин отец?.. — первым опомнился Ли Чжао, заговорив сбивчиво: — Но мой отец ничего такого не упоминал...
Юньшэн горько ухмыльнулся:
— Разве про такие вещи кричат на всех углах, пока не вынесен приговор? Если бы дошло до открытых разговоров, нашему роду уже пришел бы конец.
— Да не мели ты чуши! — нахмурился Е Мянь. — Рассказывай толком. Что произошло?
Жуань Юньшэн тяжело вздохнул:
— Семь лет назад, когда мой отец занимал лишь должность заместителя главного цензора, он проводил инспекцию в Линьнани. Путь его пролегал через уезд Чжаоань. Местный уездный начальник приходился нашей семье дальней родней. Как раз в то время там решалась судьба одного государственного преступника — выносили смертный приговор по делу о гибели целой семьи. А поскольку осужденный занимал должность уездного капитана и состоял на службе, дело надлежало переслать через губернскую палату прямо в столицу, в Палату наказаний и Главную палату цензоров. Но уездный начальник, прознав, что мой отец находится в Чжаоане, передал бумаги ему лично в руки.
— И в том деле отыскалась оплошность? — насупился Вэй Анъюань.
Юньшэн кивнул:
— Отец сверку с губернской палатой провел, явных изъянов не приметил и утвердил осеннюю казнь. Бумаги ушли в столицу, приговор исполнили... Кто же знал! — Юньшэн сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Кто же знал, что на днях какой-то соискатель явится прямо в Палату уголовных дел с требованием возобновить разбирательство!
Присутствующие ахнули:
— Что за соискатель? Неужто приговор и впрямь был ошибочным?
— Тот парень — родной племянник казненного капитана, — Жуань Юньшэн укусил губу. — В Палате уголовных дел дело пока придержали и по секрету известили моего отца. Наши люди проверили улики, переданные тем соискателем... Капитана действительно кто-то грязно подставил.
Е Мянь судорожно сглотнул:
— Но твой отец всего лишь утверждал результаты проверки...
— По законам династии Давэнь, если цензор совершает проступок при исполнении, его наказание увеличивается на три степени, а при подозрении во взятках карается с особой жестокостью, — сурово перебил его Вэй Анъюань. — Вся беда в том, что тот уездный чинуша состоял в родстве с родом Жуань. Теперь вовек не отмоешься от подозрений в кумовстве.
Выйдя из павильона, друзья столкнулись с двумя заводилами из класса, которые вознамерились было подшутить над ними — мол, что за тайные заговоры вы плетете в глуши? Но, разглядев их мрачные лица, шутники мигом прикусили языки.
В тот день во Дворе Процветания и Знамений царила непривычная, угрюмая тишина. Пришедший на урок наставник, не услышав привычного гама, даже попятился назад, перепроверяя вывеску над дверью — не перепутал ли он обитель.
* * *
История с оправданием покойного уездного капитана из Чжаоаня уже через пару дней выплеснулась на улицы столицы и наделала немало шума. В конце концов, прошение подал лично ученый-соискатель, и то, что Палата уголовных дел смогла выиграть для рода Жуань несколько дней на передышку, уже было огромной милостью.
Законы династии Давэнь отличались непреклонной суровостью. После тщательной проверки свыше десятка чиновников и мелких служащих, имевших отношение к делу, поплатились своими местами: от тюремных надзирателей до судейских. Местного главного судью и столичного начальника отдела Палаты наказаний немедленно отстранили от должностей и отдали под суд, а вдове невинно умученного капитана назначили казённое пособие.
Отец Жуань Юньшэна занимал высокий пост чиновника третьего ранга, и его влияние в столице было глубоким и разветвленным. Кажись, ошибка при проверке дела какого-то мелкого уездного служки не должна была поколебать оснований его могущества. Кабы не одно «но»: цензоры суть государевы очи и уши, их долг — блюсти прямоту и карать нечестивых. За долгие годы службы чиновник Жуань нажил себе неисчислимое множество врагов среди придворных гильдий. После нескольких бурных заседаний Император лично повелел главе Далисы допросить Главного цензора Жуаня на предмет получения взяток и нарушения закона, а уж после выносить окончательный вердикт.
Бури при дворе, впрочем, мало отражались на школярской жизни.
Дни становились теплее, город окончательно освободился от снежного покрова.
Столичный март не баловал пышным цветением пышных ив, как на юге, но радовал ласковым теплившимся солнцем и свежим весенним ветерком.
Наступил девятый день третьего месяца — день, когда ученикам надлежало совершить традиционное восхождение на гору Бэйань для поклонения в Храме Князя Квэй.
В этот день из покоев Е Мяня убрали последнюю жаровню. С самого ранья юноша стоял посреди комнаты, раскинув руки, пока служанки хлопотали над его весенним нарядом.
Яркое, но еще не обжигающее солнце пробивалось сквозь резные деревянные рамки окон. Е Мянь стоял перед окном, смиренно отдавшись в руки Баохэ и Баонянь, и в редком благодушном настроении мурлыкал под нос незамысловатую песенку. За окном дворцовые служанки под началом старших матушек копошились в земле, высаживая молодые цветы и кустарники.
Матушка Лю из пошивных мастерских, принесшая новенькие весенние наряды, стояла у стены с подобострастной улыбкой, не сводя глаз с того, как статные служанки аккуратно разглаживали складки на одеяниях похожего на нефритовое изваяние молодого господина и подвязывали к его поясу ароматические подушечки да нефритовые подвески.
— В этот раз все платья скроены по южной моде? — разглаживая пояс, поинтересовалась Баохэ. — До чего же красиво! И цвета такие сочные, глаз не оторвать.
Баонянь кивнула:
— Талия прихвачена на совесть, силуэт выходит ладный.
— Ах, у барышень поистине золотой глаз! — со смешком подхватила матушка Лю, вышагивая вперед. — Для старшего и четвертого молодых господ ткани закупали прямо на юге, да и кроили по тамошним образцам. В резиденцию наняли двух мастериц из Гусу, у них и шитье совсем иное. Поглядите-ка сами!
Баонянь пригляделась к серебряному шитью в виде цветов цветущей китайской яблони на воротнике и поясе Е Мяня и довольная кивнула:
— И впрямь, прежним рукодельницам до них далеко. Передай им, пусть сшьют для четвертого молодого господина еще несколько пар шелковых чулок, да пусть вышьют по отвороту рисунок морской волны.
— Обязательно, сделаем в лучшем виде! — закивала матушка Лю. — Через пару дней лично принесу!
Баосюэ налила матушке Лю пиалу горячего чая:
— Присядьте, матушка. У них руки неторопливые, еще долго провозятся.
— Спасибо, девица, я и постою, — всплеснула руками та. — Где это видано, чтобы господин стоял, а старая баба усаживалась!
— Ничего страшного, — улыбнулась Баосюэ. — Четвертый молодой господин у нас не строгий, в нашем дворике строгих порядков отродясь не водилось.
С этими словами она аккуратно взяла матушку Лю за рукав и подвела к резному табурету.
Матушка Лю несмело присела на самый край. Ее робкая дочка, пришедшая вместе с ней, вспыхнула до ушей, опустила голову и уставилась в пол, изо всех сил вцепившись в край материнской шали.
Сравнение — вещь жестокая. Глядя на статных, нарядных, убранных в парчу и золото старших служанок Двора Обильного Богатства, матушка Лю с досадой думала о собственной дочери, выглядевшей рядом с ними сущим недоразумением.
Ну чисто отец! Словно пень дубовый, слова не вытянешь!
И зачином ли она потратилась на отрез хорошей ткани да сшила дочке новое платье? Не для того ли, чтобы та зашла в дом да перекинулась словом со старшими служанками? Попадёт девка в этот двор хотя бы третьей служанкой — и то куда лучше, чем всю жизнь мозолить руки над сукном в мастерской!
Матушка Лю скривилась и с досадой полоснула дочь взглядом, приказывая той подать голос — ведь перед выходом обо всем договорились!
Девушка лишь сильнее сжалась, еще ниже опустив голову и до крови покусывая губы.
Она боится.
Здешние девицы одеты богаче самой старшей смотрительницы мастерских, матушки Ян, на запястьях у них звенят нефритовые браслеты, а речь течет гладко и чинно, на столичном наречии. А она... стоит ей открыть рот, как наружу вырвется грубый деревенский говор уезда Пинхуа.
Ей казалось, она не достойна даже подавать этим барышням чай, не то что заводить разговоры, как учила мать. Она помнила, как пыталась выслужиться перед матушкой Ян, и как потом над ней потешались швеи.
А ведь это личные служанки самого четвертого молодого господина! Сам господин... Девушка посмела лишь краешком глаза взглянуть на подол его одежд — ведь это платье она сегодня лично несла в руках.
Матушка Лю едва не задохнулась от злости на нерасторопную дочь.
Чувствительная Баосюэ качнула головой, взяла со стола блюдо с мясными рассыпчатыми коврижками и протянула девушке:
— Угощайся. Молодой господин утром недоел, они еще теплые.
Девушка не посмела протянуть руку, опустив голову еще ниже. Матушка Лю не сдержалась и прошипела:
— Дают — бери, бестолковая чушка!
— Ах, не надо ее ругать! — вступилась Баосюэ.
Е Мянь, привлеченный шумом, обернулся. Поняв, в чем дело, он подал знак Баосюэ:
— Оставь ее, не хочет она коврижек. Дай ей лучше горсть каштановой патоки, пусть подсластит душу.
* * *
Экипаж Е Мяня сначала заехал за Жуань Юньшэном к резиденции Жуань, и лишь затем юноши направились к подножию горы Бэйань.
Они устроились в карете, настежь распахнув резные окошки. За бортом буйствовала весна: деревья одевались в первую нежную зелень, а вчерашний тихий дождь оставил после себя пряный дух влажной земли и молодой травы. Весенний ветерок мягко касался лиц, принося отраду.
Даже вечно мрачный в последнее время Жуань Юньшэн невольно улыбнулся и с легким лукавством окинул Е Мяня взглядом:
— Мы едем на поклон к Князю Квэй, а не на смотрины к будущей теще! К чему ты нарядился точно первый щеголь столицы?
Е Мянь и впрямь выглядел картинно: на нем был длинный кафтан цвета майской бирюзы, подпоясанный лунно-белым кушаком, подчеркивавшим тонкую талию, а на ногах красовались изящные сапожки из черной замши. Высокий, стройный и свежий — настоящий бутон китайской яблони, готовый вот-вот распуститься.
— А то ты не видишь, как хорош! — Е Мянь с довольным видом задрал подбородок. — С тех пор как мой старший брат покинул столицу, первый красавец в этом городе — я.
Жуань Юньшэн от души расхохотался.
Видя, что друг повеселел, Е Мянь и сам просиял. Он пересел на его сторону, обнял Юньшэна за плечи по-братски и вздохнул:
— Недаром говорят, что погода правит душой. Сколько дней я уже не видел твоей улыбки? Тебе нужно улыбаться чаще.
За эти недели Юньшэн из-за отцовских невзгод сильно похудел. Прежняя мягкая улыбка, никогда не сходившая с его губ, испарилась, уступив место вечной печали. От былого благородного, исполненного жизни юноши будто осталась лишь тень, и у Е Мяня от одного взгляда на него сжималось сердце.
— Ну-ка, улыбнись шире для брата! — Е Мянь шутливо поддел его подбородок пальцем.
Юньшэн закатил глаза, но затем повернулся к нему с теплыми искорками во взгляде:
— Простите, что эти дни я нагонял на вас тоску. Вот решится дело с отцом — я устрою пир. Выедем на декадных каникулах за город, погуляем на воздухе. Идет?
— Идет! Мы же братья, к чему лишние церемонии?
По делу его отца из Палаты уголовных дел поступали первые обнадеживающие вести. Складывалось впечатление, что Главный цензор Жуань действительно не брал посулов, так что дело, скорее всего, ограничится статьей о «недосмотре при исполнении».
От должности его, без сомнения, отрешат или понижат в ранге, но это не идет ни в какое сравнение с позорной казнью или ссылкой. Тем не менее род Жуань и их влиятельные родственники не теряли бдительности и продолжали искать поддержку при дворе.
Гора Бэйань располагалась в пригороде. За разговорами и шутками юноши не заметили, как карета подкатила к ее подножию.
У подножия яблоку негде было упасть.
Школяры стекались со всех сторон. В руках у каждого покачивалась корзинка с приношениями для храма и плетеными мешочками-оберегами, в которые были вложены переписанные собственной рукой священные тексты.
— Мянь-гэ! Юньшэн! Мы здесь!
Они еще не успели сойти на землю, как раздался звонкий голос Ли Чжао.
Неподалеку, под раскидистой древней магнолией, стоял наряженный в новенькие весенние одежды Ли Чжао. Он подпрыгивал, отчаянно махая им рукой, полный юношеского задора и весеннего солнца.