В Павильоне Яохуэй погасили свечи, едва юный хозяин улёгся в постель. Инун бросила в курильницу во внутренних покоях ещё полплитки фимиама «Успокоение духа», окинула комнату внимательным взглядом и, убедившись, что всё в порядке, тихо развернулась и с бронзовым подсвечником в руках на цыпочках прошла в западный придел.
Ицуй сидела у стола и снимала серьги из тёмно-зелёного нефрита. Заметив подругу, она полушепотом спросила:
— Уснул?
Притворив за собой дверь, Инун опустилась на стул и со вздохом отозвалась:
— С боку на бок крутился в постели, словно лепёшка на жаровне. Едва утихомирился. Я и подойти не посмела, чтобы случайно не разбудить.
Ицуй недовольно поджала губы, сплюнула на пол и сокрушённо процедила:
— Правду Баонянь с девками говорят! Какая-то бессовестная собачья прислуга возомнила, будто может стравливать хозяев! И это, называется, выучка из усадьбы маркиза? Мерзость!
— Да тише ты! — Инун испуганно покачала головой, останавливая подругу. — Сама-то куда распаляешься? Мало нам беды, что ли?
— Я же тебе наедине говорю, — Ицуй закатила глаза. — Разумеется, я понимаю, что девчонок надо удерживать. Но эти твари из Павильона Нефритовой Лазури совсем зарылись! Скажи спасибо, нашего Четвёртого молодого господина из-за этого дела не посекли плетьми, а не то я первая пошла бы на рожон. Слуги мы или кто, неужто не сможем поднять шум да высказать всё в глаза?
Инун выдохнула с тяжёлым сердцем:
— Поживём — увидим. Только на этот раз наш молодой господин и вправду оступился, да так, что не оправдается. Ты завтра ещё раз накажи всем в доме, от мала до велика, чтобы прижали хвосты и затаились. Нечего подливать масла в огонь и навлекать лишние неприятности на хозяина. Он всё принимает близко к сердцу, тяжело ему сейчас.
Ицуй с хмурым видом сжала нефритовые серьги, но кивнула, до крови прикусив губу:
— Кабы хозяева жили в согласии, так всё бы ничего, да только в Павильоне Нефритовой Лазури засели гнилые, бессовестные твари!
— Будто только их вины тут полным-полно! А наши девки в дворовом крыле — думаешь, ангелочки? — Инун покосилась на неё и добавила вполголоса: — Ты ведь и сама помнишь, как ещё во времена нашей службы в Главном дворе Двор Обильного Богатства зубы точил на Павильон Нефритовой Лазури. Просто Четвёртый молодой господин был совсем крохой, а та ветвь считалась старшей, да и все щедрости доставались им — оттого никто и не поднимал шума.
Инун приподняла бровь и продолжила:
— А нынче наш барин подрос, господин в нём души не чает. Раньше подарки да диковины туками отправляли в Павильон Нефритовой Лазури, а теперь больше половины шлют к нам, в Павильон Яохуэй. Понятное дело, на той стороне затаили обиду. Ладно бы раньше терпели, но сейчас-то Старшая молодая госпожа носит под сердцем дитя! Это же законный первенец старшей ветви! Нам ли гадать о помыслах хозяев, но челядь, прибывшая в приданое из усадьбы маркиза, терзать себя не станет. Они убеждены, будто младший сын дома Е пытается вырвать кусок изо рта их законного внука-наследника.
— Думаешь, я не понимаю? — Ицуй скривила губы. — Да только они не только из-за этого взвились. Я тут от девчонок, что бегают в то крыло, кое-что прослышала... Там дело ещё и в Старшем молодом господине!
Инун изумлённо замерла.
Ицуй презрительно хмыкнула:
— Старший молодой господин балует нашего хозяина куда пуще самого господина Е! Братья-то они братья, а растил он его словно родного сына. Как Старшая молодая госпожа понесла, наш-то от ревности пару раз учинил со Старшим барином настоящие разборки! Один раз как раз по дороге в Шанин случилась стычка. Слуги болтают, будто Четвёртый молодой господин устроил такую бучу, что Старшему господину пришлось несколько дней подряд его ублажать да обещать, что любить его будет ещё сильнее. Только тогда они и поладили!
Инун ахнула, всплеснув руками:
— Экая досада! А я-то всё ломала голову, отчего это, как вернулись они из Шанина, в том крыле на нас смотрят волки волками. Думала, они досадуют, что Старшая молодая госпожа тяжела, а Старший барин вместо ухода за женой поехал с Четвёртым молодым господином по горам да рекам гулять. А оказывается, вон оно что!
Ицуй кивнула, отводя взгляд:
— Вот я и не стала укрощать наших задиристых девок. В конце концов, всё равно разным ветвям жить, с какой стати давать себя в обиду? А ну как завтра в дом войдёт Четвёртая молодая госпожа, что тогда будет? — Тут Ицуй вздохнула: — И какую только невесту подберёт госпожа нашему хозяину? В Главном дворе шепчутся, будто госпожа сейчас засматривается на самые знатные дома — хочет найти девушку из рода ещё более могущественного, чем усадьба маркиза Юнвэй.
Инун кивнула и осторожно добавила:
— Слышно, многие знатные дамы приметили нашего молодого господина. Кабы и впрямь удалось перешагнуть через род маркиза, то та сторона окончательно с катушек слетит. Добро-то усадьбы не бесконечное — вот они уже сейчас от страха когти рвут, пытаются выгрызть кусок для того плода, что в животе.
— Пусть грызутся! — сплюнула Ицуй. — Кто их испугался!
Служанки прошептались в западном приделе почти до полуночи, а поутру поднялись ни свет ни заря, чтобы приготовить Е Мяня к занятиям.
Е Мянь ходил сам не свой. Завтракал без аппетита, вяло проглотил пару кусков и отправился в Императорскую академию. Весь день на уроках он сидел с мрачным видом, а едва пробили часы к завершению занятий, помчался обратно в резиденцию. Едва прослышав, что старший брат спешно вернулся из уезда, Е Мянь набрался храбрости перешагнуть лунные ворота Павильона Нефритовой Лазури и укрылся в кабинете Е Цзина.
Слуги не смели перечить Четвёртому молодому господину и, как обычно, с улыбками подавали чай. Но в их взглядах читалось нечто такое, отчего Е Мянь, и без того натянутый как струна, всё мгновенно почувствовал. Он опустился на кушетку, где привык отдыхать, и просидел там до самой темноты, так и не решившись послать кого-то в главные покои с торопливым зовом. К счастью, перед самым закрытием лунных ворот в кабинет вошёл утомлённый Е Цзин.
Е Мянь тут же вскочил, испуганно глядя на брата, и робко выдохнул:
— Брат...
Е Цзин глянул на него, со вздохом покачал головой и, ласково взъерошив ему волосы, произнёс несколько успокоительных слов. Однако в его глазах всё же мелькнул лёгкий укор.
У Е Мяня сжалось сердце. То была не обида — тяжёлое, изводящее чувство вины. Кабы не постоянные взгляды слуг вокруг, он был готов отхлестать себя по щекам.
Придворный лекарь, выпрошенный усадьбой маркиза Юнвэй из самого дворца, пробыл в Павильоне Нефритовой Лазури целых три дня. Е Мянь напугался до смерти. Ночами его терзали кошмары, он просыпался в холодном поту и дрожал под одеялом. Кабы из-за его глупости брат лишился законного первенца, Е Мянь, этот незваный пришелец в чужом теле, сочтёл бы за благо искупить вину лишь в петле.
С того дня он больше не ступал на порог Павильона Нефритовой Лазури. Во-первых, мать намекнула, что до родов Цзян Наньчу ему лучше не крутиться у них перед глазами. Во-вторых, выведав кое-что у Баонянь и Баоюэ, Е Мянь наконец понял, отчего челядь обоих дворов с утра до ночи грызлась из-за всяких пустяков.
Сгорающий от стыда Е Мянь раньше никогда не урезонивал своих слуг, но на сей раз отдал строжайший приказ: не сметь затевать ссор. Только слуги давно привыкли к мягкому нраву хозяина, прощавшему им мелкие проступки. На словах они покорно поддакивали, а за спиной продолжали смотреть на соседей волками, не уступая ни в чём.
Впрочем, вражда между дворами зародилась ещё в детстве Е Мяня, когда господин Е Хэн напропалую потворствовал старшей ветви. Можно ли было погасить эту многолетнюю ненависть парой слов четырнадцатилетнего юноши?
Е Мянь с головой ушёл в учёбу. Ицуй вместе с остальной прислугой тщательно скрывала от него продолжающиеся козни, и он ничего не подозревал. Но едва отец присылал в его дворец очередные подарки, Е Мянь более не позволял слугам сразу убирать их в сундуки. Сперва он допытывался, досталось ли что-то ещё не родившемуся племяннику в Павильоне Нефритовой Лазури, и только после этого давал добро вносить вещи в опись. Заместитель министра Е Хэн, видя такое благоразумие, растрогался и не раз хвалил младшего сына за почтение и скромность.
Товарищи по Академии сразу заметили, что Е Мянь ходит сам не свой. Они не раз допытывались о причинах, но тот молчал как убитый. Е Мянь опасался, как бы слухи не вырвались наружу и не навредили невинной невестке. Пусть слуги грызлись между собой, но Цзян Наньчу относилась к нему с искренней теплотой.
Воспользовавшись выходным днём, Вэй Анъюань практически силком уволок Е Мяня к себе в Резиденцию канцлера. Вечером, погасив свечи и выставив служанок из спальни, он принялся допытываться:
— Совсем себя изведёшь, если будешь всё держать в себе! Расскажи мне. Какая бы то ни была постыдная тайна, я никому в жизни не проболтаюсь. Неужто ты мне не веришь?
Е Мянь насупился в темноте и молча ковырял пальцем золотое шитьё на подкладке одеяла.
Вэй Анъюань аккуратно закинул удочку:
— Это... из-за Удельного князя Жуннань? — Выждав паузу, он со вздохом добавил: — Даже если из-за него, я не стану сердиться. Лишь бы ты снова повеселел. Мне только это и важно.
Е Мянь поспешно мотнул головой:
— При чём тут Чжуан Сюй! Он вместе с Шестым принцем уехал в Линьнань и всё ещё в пути. Письма слать может только со станционных почт, а я ему даже ответить не могу. Мы даже поссориться толком не способны!
— Тогда в чём дело? В Академии тебя никто не задевал... Неужто в Резиденции Е что-то стряслось? — спросил Вэй Анъюань.
Е Мянь тяжело вздохнул и, помешкав, всё же выложил другу эту неприятную историю, тысячу раз взяв с него слово держать язык за зубами.
Вэй Анъюань на мгновение опешил, а затем усмехнулся:
— А я-то думал, не весть что случилось! Подумаешь, две ветви сцепились! Рано или поздно это всё равно бы произошло, стоит ли из-за такой ерунды изводить себя?
Однако, сменив тон, он добавил:
— Но вот то, что ты день за днём носил невестке всякую еду... Зачем? Нам уже по четырнадцать лет! Такие поступки легко вызовут дурные сплетни. А случись с ней что-то неладное — как бы ты отмылся от подозрений?
Е Мянь и сам сгорал от раскаяния. Прикусив губу, он выдохнул:
— Сам знаю, что сплоховал... Матушка и брат не раз мне пеняли, а я всё мимо ушей пропускал, вот и накликал беду. Теперь даже в глаза брату смотреть стыдно... До чего же я глупый...
Вэй Анъюань сочувственно похлопал его по руке:
— Ладно тебе. Брат Цзин души в тебе не чает, не станет он таить обиду. Зато урок на всю жизнь усвоил — не так уж это и плохо.
Е Мянь укутался в одеяло и принялся крутиться по кровати, жалко скуля и кляня себя последними словами.
Вэй Анъюань посмеивался, а потом серьёзно произнёс:
— Но впредь будь осмотрительнее. Ты и раньше этим грешил — слишком уж прикипел к Павильону Нефритовой Лазури. В детстве это сходило за ребячество, но ты ведь уже учишься в Академии, а всё равно бегаешь к ним жить. С братом Дуаньхуа вы близки, это правда, но не забывай: он женат, и скоро у него родится наследник. Пройдёт пара лет, ты сам обзаведёшься невестой — и ваши ветви окончательно разойдутся. А заглядывая дальше: разъедетесь по отдельным усадьбам, так и вовсе станет два разных дома! Как тут оставаться «неделимыми», словно в детстве?
Е Мянь отлично понимал, к чему клонит Вэй Анъюань, но всё же не удержался от глухого ропота:
— Если в детстве братья ладили, отчего ж с годами всё должно рушиться? Я ведь не претендую на их добро, всё возмещу до нитки...
— Да при чём тут деньги, — хмыкнул Вэй Анъюань. — Дело не только в серебре. Запомни мои слова: хватит бегать к брату Цзин по каждому чиху, будто маленький. Будешь и дальше вести себя как несмышлёныш — поставишь его в неловкое положение.
Е Мянь выдохнул долгий, тяжёлый вздох и тихо, словно про себя, прошептал:
— Я просто дую на воду... Жизнь сводит людей братьями да родичами — это ж какую судьбу надо заслужить... — Он вспомнил родителей и старшего брата из своей прошлой жизни, часто приходивших к нему во снах, и тише добавил: — Никогда ведь не знаешь, в какой миг эта нить оборвётся и вы больше не увидитесь. Пока мы рядом, хочется жить в душевном согласии, чтоб потом не жалеть...