В час Юй, перед самым закатом, над Императорской академией трижды пробил колокол.
Ворота Собрания Мудрецов со скрипом отворились.
Под этот протяжный гул стоявшие на площади пажи и слуги вытянули шеи, с нетерпением высматривая среди выходящих своих молодых господ.
Вскоре площадь пред академией закипела, превратившись в шумную ярмарку. Ученики высыпали гурьбой, смеясь и перекликаясь: соученики прощались до утра, ржали кони, а экипажные кучера с треском хлопали бичами.
Е Мянь задерживался. После полудня у него стояла стрельба из лука — на открытом стрельбище, где гулял пронизывающий ледяной ветер. Как ни хитрил Е Мянь, удрав под предлогом нужды аж четыре раза, простоять на холоде пришлось почти два шичэня. Промерз он насквозь, до самых костей.
Едва отзвучал колокол к окончанию занятий, Вэй Анъюань и Ли Чжао увлекли его в свой Двор Процветания и Знамений — отогреваться у жаровни. И лишь немного придя в себя, они неспешно побрели к выходу.
— С такой погодой тепла ещё долго не видать, — вздохнул Ли Чжао, поплотнее кутаясь в воротник. — Может, пропустишь пару следующих занятий по стрельбе? Я попрошу отца шепнуть словцо инструктору Яню.
— Даже не думай! — поспешно возразил Е Мянь. — Узнает батюшка — уж он-то слов для меня не пожалеет. А случись у него дурное настроение, так и розг отсыплет!
— Ну и нрав же у твоего батюшки... — закрутил головой Вэй Анъюань.
— Да он на меня сейчас и без того волком смотрит, — махнул рукой Е Мянь. — К тому же, удеру я со стрельбы — а с верховой езды как сбежишь? Месяц-другой потерплю, не вымерзну до конца.
Обучение в Императорской академии династии Давэнь отличалось впечатляющим размахом. Шесть искусств — ритуал, музыка, стрельба, верховая езда, грамота и счет — преподавались без изъятия. Это ничуть не походило на натаскивание к экзаменам из его прошлой жизни: помимо классических наук, юношей обучали благородным манерам, утонченной музыке, управлению колесницей и даже гаданию по Книге Перемен.
— Пока твой старший брат не вернулся из Яньчжоу со службы, постарайся не мозолить отцу глаза, — с участием вздохнул Ли Чжао. — А если совсем невмоготу станет — просто держись подальше.
Е Мянь неопределенно кивнул. Если не можешь дать сдачи — уклоняйся, тут и мудрить нечего.
Еще до того как миновать Ворота Собрания Мудрецов, Е Мянь заметил своего слугу Фэнцзиня, который расплылся в широкой улыбке и активно махал ему рукой. Рядом с ним чинно стояли пажи Вэй Анъюаня и Ли Чжао. Слуги у них были смышленые: за долгие годы службы они прекрасно выучили, с кем изволят дружить их господа, и давно сбились в собственную компашку.
На площади народа поубавилось. Кареты трех семейств подогнали к самым воротам. Е Мянь не стал тратить время на лишние церемонии — бросил короткое «до завтра!» и ловко вскочил в экипаж.
Вернувшись в резиденцию, Е Мянь направился не в свой Двор Обильного Богатства, а прямиком в Обитель Долголетия и Облаков — покои бабушки. Сегодня вечером всей семье надлежало ужинать там.
Старая госпожа Е была истой буддисткой и строго соблюдала пост, отчего обычно вкушала пищу в одиночестве. Однако заместитель министра Е, жалея матушку и опасаясь, как бы та не заскучала, завел правило: по особым числам месяца собираться за ее столом всей семьей. Со временем это превратилось в нерушимый уклад дома Е.
У дверей Обители Долголетия молодые служанки наперебой бросились подхватывать тяжелый полог перед Е Мянем. Его мать и старшая сноха уже прибыли и тихо беседовали со старой госпожой в глубине покоев. В комнате яблоку негде было упасть от множества сопровождающих служанок и матушек-прислужниц.
— Четвёртый молодой господин пришёл!
Завидев Е Мяня, служанки один за другим склонились в низком поклоне, приветливо улыбаясь.
Из внутренних комнат ему навстречу выплыла статная красавица в серебристо-алом кафтане и лавандовой душегрее — Юнь-эр, старшая и самая приближенная служанка старой госпожи. Сноровисто и ласково она помогла Е Мяню снять тяжелый подбитый мехом плащ.
— Сестрица Юнь-эр, сними с меня головной венчик, — попросил Е Мянь. — Целый день проносил, голова гудит, будто обручем стянутая.
— Слушаюсь, — с улыбкой отозвалась Юнь-эр. — Проходите к матушке, отогрейтесь, а я пока велю принести гребень.
— Мянь-гэ, иди скорее сюда, к бабушке! — раздался из глубины покоев ласковый голос старой госпожи.
Сняв браслет из красного куриного дерева и сунув его в руки Юнь-эр, Е Мянь заглянул за резную перегородку, сдержанно и по всем правилам приветствуя присутствующих дам.
Старая госпожа Е просияла и поманила его рукой. Е Мянь, забыв про чины, плюхнулся рядом с ней на широкий кушет из черного дерева, обнял старушку за талию и уткнулся щекой в ее плечо.
От такой внуковской ласки морщинки на лице старой госпожи разгладились, а глаза засветились нежностью.
Госпожа Цю — мать Е Мяня — строгим взглядом окинула сына и пожурила:
— От тебя же стужей веет! Не боишься бабушку застудить?
— Полно тебе, — невольно оборвала ее старая госпожа. — Вся стужа на верхнем платье осталась, а Юнь-эр его еще в сенях сняла. С чего бы мне застудиться?
Увидев, что свекровь недовольна, госпожа Цю мгновенно уморозила пыл и лишь подобострастно улыбнулась.
Сидевшая напротив на высоком кресле молодая красавица в пышном наряде — Цзян Наньчу, старшая сноха — прикрыла губы шелковым платочком и с усмешкой подхватила:
— Наш Мянь-гэ едва ступит в Обитель Долголетия, как сразу начинает гонять любимых служанок бабушки. А собственных из дворика даже не приводит — экий расчетливый!
Е Мянь состряпал старшей невестке шутливую рожицу. Служанки прыснули в кулачки, а старая госпожа от души расхохоталась:
— И не говори! Своих-то девок он бережет, жалеет, чтоб на холоде не морозились.
— Да бросьте вы! — не сдавался Е Мянь. — Просто у бабушки служанки обучены на загляденье. Куда моим увальням до них!
— Ох и лесть! — Просияв от похвалы, старая госпожа Е многозначительно взглянула на госпожу Цю: — Рано или поздно Мянь-гэ вырастет. Года через два-три я сама отберу пару кротких да смышленых девиц и отправлю к нему в покои.
Госпожа Цю смиренно поклонилась, выражая согласие.
Е Мянь аж опешил.
«Батюшки светлые... — обомлел он про себя. — Да сколько же этому телу лет-то?! Какая еще постель...»
Пока он пребывал в немом шоке, вернулась Юнь-эр. За ней шествовала маленькая служанка с подносом, на котором покоились костяной гребень, притиранья для волос и благовонные масла. Старая госпожа тут же отослала внука приводиться в порядок.
Е Мянь перешел в восточную гостиную, отделенную от основной залы лишь звонкой хрустальной шторой. У окна стояла кушетка из черного лака, застеленная пышной волчьей шкурой. Едва он прилег, служанка ловко скинула с него сапоги, а под голову подложила валиком небольшой парчовый подушечник, расшитый мелкими цветами сливы.
Юнь-эр сняла нефритовый венчик, но гребень в ход пускать не спешила — вместо этого ее теплые пальцы мягко и умело принялись массировать его виски и кожу головы. Е Мянь сладостно вздохнул. После полудня на ледяном ветру голова и впрямь налилась тупой болью.
— Сестрица Юнь-эр, завтра после академии привезу тебе из лавки Хуана пирожных с финиковой начинкой, идет?
— Вот спасибо! — с готовностью улыбнулась Юнь-эр. — Попроси только, чтобы бобовой пасты побольше клали.
— Договорились.
— Четвёртый молодой господин совсем нас за людей не считает! — стоящая рядом девчушка, заворачивавшая венчик в платок, капризно надула губки. — Мы, стало быть, плохо стараемся?
— И тебе перепадет, — не открывая глаз, успокоил ее Е Мянь. — Цай-эр ведь любит засахаренные каштаны? Завтра велю Фэнцзиню купить самый большой кулек.
— Спасибо, молодой господин! — мгновенно повеселела Цай-эр.
Юнь-эр лишь покачала головой. Вообще-то в Обители Долголетия строжайшие порядки в доме соблюдались неукоснительно. Даже одиннадцатилетняя Цай-эр в другое время вела себя чинно да строго, и только пред четвертым молодым господином позволяла себе капризничать. А всё потому, что этот баловень невероятно чутко относился к челяди. Говорил с ними ласково, помнил, кто что любит из сладостей, и привозил из города всякие приятные мелочи. Служанки в нем души не чаяли и только и шептались за спиной: «Придет ли сегодня четвертый молодой господин?»
Отец Е Мяня, заместитель министра Е, за эти ужимки сына откровенно презирал. Ему казалось, что мальчишка с малолетства вьется возле женских юбок и вырастет либо распутником, либо размякнет до полной непригодности к службе. Но батюшка глубоко ошибался. Е Мянь, будучи человеком из иного мира, не питал к несовершеннолетним служанкам ни малейшего вожделения. Ему просто было по-человечески жаль этих девчонок, вынужденных с малых лет прислуживать господам в жестоком патриархальном мире, и он старался подарить им хоть каплю тепла.
Закончив массаж, Юнь-эр зачесала его пряди за уши и повязала по лбу алый шелковый челок. Вшитая в него молочно-белая жемчужина оказалась ровно посреди лба, подчеркнув благородство и живость его красивого, чуть дерзкого лица.
Едва она закончила, из прихожей донеслось громкое извещение: прибыл хозяин дома. Цай-эр спохватилась и со всех ног бросилась надевать на Е Мяня подогретые на жаровне сапоги.