Угрозы удельного князя Жуннань могли напугать кого угодно, но подействуют ли они на старшего брата — Е Мянь понятия не имел. Впрочем, в душе уже зашевелилась тихая досада: зачем только впутал Е Цзина? Мелкая ссора с однокашником — ерунда, а он повёл себя как глупый мальчишка: чуть что не по нему — бежит жалеться старшим. Словно забыл, что противник его — вовсе не кроткая овечка.
Вечером Е Мянь попытался как можно мягче передать слова Чжуан Сюя. Е Цзин даже бровью не повёл, отмахнувшись коротким: «Пустяки». Но Е Мяня это лишь больше тревожило. Брат с самого рождения был баловнем судьбы и уступать кому-либо не привык — иначе не стал бы в столь юные лета приближённым Его Величества, опираясь лишь на влияние резиденции заместителя министра финансов.
И вот теперь эти двое сцепились — и исключительно по его вине. Е Мянь досадовал на себя и клялся впредь держать все дрязги с Чжуан Сюем в тайне от брата.
Когда летняя охота завершилась и императорский кортеж двинулся обратно в столицу, Вэй Анъюань заметил понурый вид Е Мяня. Натянув поводья, он приотстал и пристроился к нему в самом хвосте колонны. И они неспешно поехали бок о бок.
Разгар лета обжигал палящим солнцем, в густой траве по обочинам дороги нестихающим хором трещали цикады, а Е Мянь от нечего делать отмахивался от зноя, лениво пощёлкивая плетью из серебряной нити по сочной зелени.
— Всё ещё переживаешь из-за места спутника? — спросил Вэй Анъюань.
Е Мянь отрицательно качнул головой:
— Брат обещался отказать.
— Да вот только опоздал твой Цзин-гэ, — взглянул на него Анъюань. — Отец сказывал, нынче утром Великий учёный Академии Ханьлинь порекомендовал собственного младшего сына в спутники Седьмому принцу. Благородная супруга Цзя осталась весьма довольна, так что по возвращении в столицу на днях выйдет указ.
— Чего? — Е Мянь в изумлении вскинул брови.
С чего вдруг такая перемена? Ещё пару дней назад Благородная супруга Цзя возносила его перед Его Величеством до небес, уверяя, будто лучшей кандидатуры и светом не сыскать!
— Удельный князь Жуннань где-то раздобыл образцы твоих каллиграфических экзерсисов, — со вздохом пояснил Вэй Анъюань, — и показал их Государю.
Рука Е Мяня с занесённой плетью замерла.
— Сам знаешь, — продолжал Анъюань, — Его Величество — тонкий ценитель каллиграфии. Он твёрдо убеждён, что почерк — это зеркало души. Если в каком докладе увидит кривые каракули, тут же швыряет бумагу прочь и заставляет переписывать.
Е Мянь стиснул зубы:
— Вот же мерзавец этот Чжуан Сюй!
— Узрев твои «узоры», Государь, разумеется, пришёл в недовольство и — небывалое дело! — даже пожурил Цзин-гэ. Да только Чжуан Сюй неожиданно вступился за твоего брата. Мол, тот загружен государственными делами и при всём желании не способен ежечасно надзирать за учёбой младшего.
— Это ещё к чему? — Е Мянь натянул поводья, настигнутый дурным предчувствием.
— А к тому, что князь вызвался сам учить тебя письму! Дескать, вы всё равно сидите в одном дворе, так ему сподручнее подтянуть твои навыки. А как поднатореешь — отдадут Седьмому принцу. И Его Величество благословил сию затею.
Е Мянь поднял взор к небу. Солнце сияло ярко и ослепительно, не хватало лишь раската грома средь ясного неба, чтобы картина его крушения стала полной.
— Впрочем... — Вэй Анъюань ухмыльнулся, — Благородная супруга Цзя сейчас в куда большем бешенстве, чем ты. Ты-то ей впрямь приглянулся, да только, как бы ни был ты ей любезен, она ни за что не подпустит к младшему сыну ученика, коего выпестовал лично удельный князь.
Е Мянь замер. А ведь верно! Смертоносная вражда между Чжуан Сюем и Благородной супругой Цзя была секретом Полишинеля. Опекай его Чжуан Сюй хоть с неделю — и госпожа Цзя станет смотреть на него как на чумного.
Е Мянь горько хмыкнул. Из волчьей пасти — да прямо в тигриную пасть. Когда брат в следующий раз поведёт его в люди, надо обязательно зайти в какой-нибудь храм да отбить пару челобитных.
В усадьбу они воротились до заката. Е Цзина тут же вызвал в кабинет заместитель министра Е, а Е Мяня у ворот двора Баофэн встретила госпожа Цю. Матушка осмотрела его с ног до головы едва ли не под лупой, и лишь убедившись, что сын цел и невредим — ни синяка, ни царапины, — с облегчённым выдохом велела щедро одарить Фэнцзиня.
Е Мянь впервые отлучился из дома на столько дней, да ещё и без привычной своры слуг. Хоть старший сын и находился подле него, разве уследишь за всем? У госпожи Цю все эти дни душа была не на месте: вокруг кони, стрелы, а её Мянь-гэ упрямства да резвости не занимать — не дай боги, случится беда!
От подобных мыслей материнское сердце сжималось от страха. Ночами она крутилась с боку на бок, не смыкая глаз, чем дочиста лишила сна самого господина Е. Е Хэн вздумал было высказать недовольство, но госпожа Цю, и без того сгоравшая от тревоги, взвилась на дыбы. Вскочив с ложа, она осыпала супруга отборной бранью: мол, тот только и думает, что о чинах да выслуге, а на родную кровь ему плевать! Да так расходилась, что выставила заместителя министра прочь — ночевать к наложницам.
Получив ни за что ни про что нагоняй, Е Хэн в бешенстве размахивал рукавами, покидая покои.
Е Цяо невероятно обрадовался возвращению брата и без конца допытывался об императорской охоте. Е Мянь терпеливо расписывал всё в деталях. Четвёртая наложница на собственной кухне приготовила несколько лакомых блюд и прислала им; Е Мянь с Е Цяо сытно поужинали и улеглись спать пораньше.
За эти дни, проведённые в полях да лесах, Е Мянь вымотался до предела, однако юный организм быстро взял своё. Проспав без сновидений всю ночь, наутро он снова был полон сил.
Новую вывеску для двора Цижуй уже изготовили — она и впрямь вышла на порядок внушительнее той, что красовалась над двором Цинянь. Вот только вопреки чаяниям её не водрузили поверх соседской, а повесили вровень. Смотрелась эта парочка невероятно комично, и Е Мянь, застыв у ворот, долго не мог сдержать смешка.
Войдя в класс, он обнаружил, что вся братия двора Цижуй небывало рано собралась в полном составе. Юные господа восседали за столами, перемигивались и, потирая руки, глупо хихикали.
Е Мянь прекрасно понимал причину подобного оживления — честно говоря, его и самого разбирало любопытство.
Сегодня до полудня им предстояло постигать таинства «гармонии Инь и Ян». В династии Давэнь девицам накануне свадьбы матери доставали из закромов заветные «сокровища со дна сундука», просвещая в делах супружеского ложа. Сыновьям же подобное от отцов слышать не полагалось — сие считалось кощунством и осквернением устоев, отчего для отпрысков знатных родов нанимали особых наставников.
Большинству учеников первого года, как и Е Мяню, исполнилось тринадцать, старшим — по четырнадцать-пятнадцать лет, а некоторым заботливые старшие уже подослали в служанки девиц «для услады». Так что в общих чертах юноши тайком обменивались познаниями.
Даже во дворе Цинянь прослышали о сегодняшнем занятии соседней группы! Немногие шалопаи облепили окна и ни в какую не желали уходить, вымаливая срисовать что-нибудь эдакое, пока разгорячённые и красные от смущения обитатели Цижуй не прогнали их прочь.
— Брысь отсюда! Через пару дней вам то же самое читать будут, чего вылупились?!
Наконец прозвенел второй колокол. Взбудораженную, густеющую от смущения тишину класса нарушил вошедший наставник. Ничуть не удивившись царившему настрою, он лишь добродушно усмехнулся и велел помощнику раздать наглядные пособия.
В прошлой жизни Е Мянь был чистейшей воды девственником, однако в эпоху информационного изобилия успел повидать всякое. Правда, всё это происходило за закрытыми дверями собственной комнаты, а вот так — открыто, на глазах у всех — проходить подобный «предмет» ему приходилось впервые. Внешне он старался сохранять невозмутимость, но в душе сгорал от неловкости, невольно ковыряя пальцем край стола.
Учитель выглядел совсем молодым, даже безбородым, с чистым и ухоженным лицом. Совершенно не смущаясь, он спокойно разъяснял устои мироздания, человеческий долг и тонкости соития мужчины и женщины.
Дойдя до самых существенных подробностей, наставник велел развернуть полученные свитки со «весенними картинками». Наглядные учебные пособия оказались куда откровеннее тех изящных картинок, что им тайком показывал Ли Чжао: поз было больше, да и детали прорисованы в мельчайших подробностях. Е Мянь лишь мазнул взглядом по шелку и тут же отвёл взор. Впрочем, сидевшие рядом Ли Чжао и Жуань Юньшэн с пылающими щеками уже вовсю обменивались лукавыми ухмылками.
По классу прокатилась волна показного покашливания. Учитель лишь снисходительно усмехнулся:
— Небо покрывает, земля держит. В устоях Неба и Земли царит порядок, а исполнение Ритуалов Чжоу предписано высшим законом природы. К чему же стесняться?
За это утро Е Мянь воистину расширил свой кругозор: «весенние картинки», монетки с любовными сценами, фарфоровые фигурки, а сверх того — пару диковинных безделушек с хитроумными секретами. Е Мянь мысленно давался диву: вещицы и впрямь тончайшей работы, немудрено, что соседи так жаждали на них взглянуть!
Едва отбил полдень колокол, как вся ватага юных господ из двора Цижуй, схватившись за животы, помчалась в уборную — за прошедшие два часа ни один не дерзнул взять табличку разрешения на выход, усердно терпя до последнего.
Облегчившись и почувствовав небывалую лёгкость, Е Мянь в обнимку с Вэй Анъюанем вышел во двор. Они уже вознамерились отправиться в Зал Радости Вкуса, как вдруг к ним подбежал служонок и доложил: удельный князь Жуннань просит пожаловать к нему.
Е Мянь лишь закатил глаза. Вернувшись в класс, он забрал шкатулку из сандалового дерева и только после этого последовал за слугой.
У ворот подворья его встречал лично евнух Ся. Расплывшись в услужливой улыбке, он провёл гостя внутрь.
Чжуан Сюй трапезничал в окружении целой свиты служек. Завидев Е Мяня, он лишь коротко вскинул подбородок.
Е Мянь голодать не собирался, а потому бесцеремонно опустился на стул напротив и спросил:
— Ты разве не обедаешь с обитателями двора Цинянь в Башне Собирания Изящностей каждый день?
— Хм, — Чжуан Сюй отпил из пиалы прозрачного чая. — Они не трёхлетние несмышлёныши. Я присматривал за ними первое время, и хватит. Не бегать же им ко мне на обеды, когда займут чины при дворе? — Он мельком взглянул на Е Мяня. — К тому же венценосный дядя поручил мне обучать тебя письму. Ездить ради этого каждый день в Башню Собирания Изящностей — пустая трата времени.
Е Мянь принял из рук прислуги шелковое полотенце, тщательно вытер длинные изящные пальцы и пробормотал под нос:
— Лиса и курам не подруга...
Чжуан Сюй лишь бровью не повёл.
Е Мянь пододвинул по столу шкатулку:
— Заберите обратно... ваше добро, — он бросил быстрый взгляд на евнуха Ся.
— Это ещё к чему? — лицо Чжуан Сюя оставалось непроницаемым. — Я же велел сделать из них бубенцы для той зубастой расписной куницы.
Е Мянь покачал головой:
— Слишком дорогой подарок. Семья заместителя министра вовек не расплатится за такую щедрость. Забери, не то мне придётся идти на площадь — плясать да забавлять народ ради грошей.
Чжуан Сюй ухмыльнулся:
— И какими же талантами ты собираешься торговать?
— Не найду талантов — торговлей телом займусь, — отрезанно выпалил Е Мянь. — Лишь бы у тебя в должниках не остаться.
Ложка с супом замерла у самых губ Чжуан Сюя. Даже стоявший подле евнух Ся скривился, точно от зубной боли, и всплеснул руками:
— Ох, матушки! Молодой господин, да как же можно бросаться такими словами!
Е Мянь лишь пожал плечами и вдел пальцы в палочки:
— Покрасуюсь — и хватит. Такой ценный дар ни мне, ни Ван Сиси не по чину. Повесь я ей эти бубенцы — боюсь, зверушка и дня не проживёт, сглазят.
— Это ещё кто такая — Ван Сиси? — насупился Чжуан Сюй, но тут же догадался, о ком речь, и пренебрежительно фыркнул: — Детский сад.
Е Мянь тихо засмеялся:
— Я ей вчера кучу имён перебрал — молчит! А как назвал Ван Сиси, так сразу радостно заверещала.
Чжуан Сюй усмехнулся:
— Вижу, без куска хлеба ты всё ж не останешься. С таким языком тебе прямая дорога в чайную — байки травить за медяк-другой.
Окончив обед, Чжуан Сюй отвёл Е Мяня в соседний покой, где их уже ожидал Чжуан Жань. Увидев вошедших, юноша тепло улыбнулся Е Мяню.
Е Мянь окинул комнату беглым взглядом. Обставлена она была явно недавно, но с тонким вкусом: пол устилал плотный ковёр тёмно-синего войлока, в центре возвышался строгого вида стол из красного дерева, укомплектованный тушечницей и нефритовым пресс-папье. В стакане из бледного нефрита вряд стояли кисти семейства Сяо разной величины, а из позолоченной курильницы Бошань, украшенной узором из облаков, вилась тонкая струйка фимиама.
Стены украшал пейзаж с холодным ключом, выполненный в технике размытой туши, и несколько каллиграфических свитков. Заметив, куда устремился взор Е Мяня, Чжуан Сюй спросил:
— Мой почерк сойдёт для твоих уроков?
«Неужто сам писал?» — мысленно изумился Е Мянь, но вслух ничего не сказал.
— Ну и как? — продолжал Чжуан Сюй. — Если сравнить с прославленным на всю Давэнь стилем «Журавлиных костей» господина Дуаньхуа — чей почерк изящнее?
— Братский, — без единого колебания отрезал Е Мянь.
Чжуан Сюй вспыхнул и гневно сдвинул брови:
— Да пусть он пишет хоть тысячекратно лучше, тратить на тебя время он всё равно не станет!
Е Мянь поперхнулся и буркнул:
— А тебе-то какое дело?!