В древности по вечерам особых развлечений не водилось — разве что отправляться за кутежом и хмельной радостью в весёлые кварталы, так что обычные семьи ложились спать ранним вечером. Е Мянь прожил здесь уже больше полугода, но к подобному распорядку дня приспособиться так и не смог.
В небольшом кабинете двора Обильного Богатства Е Мянь склонился над столом, упражняясь в каллиграфии. Поодаль несколько старших служанок подрезали нагар у светильников и заваривали чай.
Писал он новой кистью семейства Сяо, полученной только сегодня. Мянь не собирался брать пример со своего скуповатого батюшки, который, приобретя милую сердцу вещь, пылинки с неё выдувал и лишь любовался издали, так и не пуская в дело.
В самом деле, это же не фарфоровая безделица для украшения интерьера — к чему такая глупость?
Лишь спустя добрых два часа, под настойчивыми уговорами служанок, он поднялся из-за стола и отправился мыться. С тех пор как Е Мянь перебрался во двор Обильного Богатства, его въедливость и страсть к чистоте стали притчей во языцах. Он непременно принимал ванну каждый день — неважно, насколько поздно вернулся и какая стужа стояла за окном. Посему на большой кухне специально держали человека, обязанностью которого было каждый день к часу Собаки греть воду для Четвёртого молодого господина.
Пока подсыхали волосы, наступил час Свиньи. Одеяла уже прогрелись от подложенных грелок. Натянув свежую исподнюю рубаху из белого шелкового дамаста, Е Мянь нырнул под тёплое одеяло; чистое, посвежевшее тело отзывалось блаженной трепещущей негой в каждой клеточке.
Баонянь отломила кусочек фимиама Лунного Цилиня, бросила его в трехногую позолоченную курильницу и, повернувшись, опустила флёровый полог над кроватью Е Мяня.
— Четвёртый молодой господин, отдыхайте скорее. Завтра ведь снова рано вставать в Академию.
— Сегодня твоя очередь дежурить?
— Угу. Если ночью захотите чаю, молодой господин, только окликните.
— Хорошо. Смотри аккуратнее, в восточной комнате привидения водятся.
Баонянь закатила глаза:
— Я вам не Баохэ, так что избавьте от пугалок и спите уже.
С этими словами она спокойно взяла бронзовый подсвечник и удалилась в восточный покой.
— Скукотища, — буркнул Е Мянь, переворачиваясь на другой бок. — Вот когда Баохэ дежурит, куда веселее.
* * *
Следующим утром во дворе Обильного Богатства разыгралась привычная трагикомедия с утренним подъёмом и отчаянным нежеланием вылезать из-под одеяла. Лишь когда экипаж остановился перед самыми воротами Императорской академии, Е Мянь соизволил с неохотой разлепить глаза.
Едва пройдя через ворота Собрания Мудрецов, он заприметил Ли Чжао, шагавшего впереди в подбитом чёрным соболем плаще. По одной только спине Е Мянь мгновенно узнал приятеля: благодаря отменным семейным генам тот вымахал заметно выше и коренастее сверстников, а ходил широким, размашистым шагом — веяло от него эдакой статностью.
Е Мянь замер, припал к земле, разбежался и с размаху налетел сзади, запрыгнув Ли Чжао прямо на спину. Не ожидавший подвоха Ли Чжао пошатнулся и едва не пересчитал носом камни мостовой.
Е Мянь соскочил на землю и, согнувшись пополам, зашёлся хохотом.
— Ах ты, Е-четвёртый, паршивец!
Пришедший в себя Ли Чжао в пару шагов настиг его, вскинул руку и сжал шею Е Мяня, прижимая к земле. В силушке с ним меряться было бесполезно, так что захваченный врасплох Е Мянь мог только задирать голову, хохотать и молить о пощаде, выдыхая в морозный воздух белые клубы пара. Ли Чжао сжал свободную руку в кулак и пару раз шутливо ткнул его под рёбра, прежде чем отпустить.
Закончив дурачиться, друзья, обнявшись за плечи, направились ко двору Процветания и Знамений.
— Ты слыхал, что вчера во дворе Южных Замыслов стряслось? — спросил Ли Чжао.
— А что там у них стряслось?
— Что стряслось? Да эти подлецы умудрились забрать себе двор Земного Знамения, который предназначался старшим ученикам!
— Чего? — Е Мянь изумлённо разинул рот. — От кого ты эту глупость услышал?
Быть такого не могло.
— Мне вчера третий брат рассказал, всё чистая правда! — Ли Чжао стукнул кулаком о кулак и сквозь зубы процедил: — Вот же сукины дети! Жизнь им не мила, что ли?!
Третий брат Ли Чжао учился на четвёртом курсе и числился среди учеников Земного Знамения, так что его слова сомнению не подлежали.
Е Мянь расплылся в ухмылке — вот теперь разворачивалось нечто действительно любопытное.
В империи Давэнь имелось две Императорские академии. Одна, понятное дело, располагалась в столице, где они и находились, а вторая — в Цзиньлине.
Цзиньлинскую академию возвели с опозданием лет на тридцать с лишним, да и числом учащихся она уступала столичной. Создавали её исключительно для отпрысков чиновников, отправленных на службу в южные провинции, а простолюдинов туда вовсе не принимали.
Северяне гордились своей чистородной традицией, а южане щеголяли сказочным богатством, и ни те ни другие уступать не желали. Что же касалось словесности и изящных искусств, тут южные уроженцы и впрямь слегка превосходили местных: особенно в последние годы, когда звание первейшего лауреата государственных экзаменов — чжуанъюаня — дважды подряд доставалось выходцам из Цзиньлина. Оттого вражда лишь перешла в открытую фазу.
Подобное положение дел в стенах учебных заведений неизбежно отражалось на императорском дворе. Поскольку наставники у северян и южан различались, то и молодые мужи, ступая на стези государственной службы, естественным образом сбивались в кланы вокруг своих учителей и старших соучеников.
То одни втихомолку подставят подножку, то другие исподтишка вонзят нож в спину. От этих междоусобиц у нынешнего Государя нещадно болела голова. Он и на утренних аудиенциях грозно отчитывал чиновников, и без лишнего шума пытался задобрить обе стороны, но всё без толку.
В конце концов кто-то подал Его Величеству мысль: мол, искоренять зло нужно с самых основ и действовать надлежит без спешки. Император вздумал применить сей совет к Императорской академии, учредив так называемый «обмен опытом» между южными и северными книжниками.
Прошлой осенью по высочайшему повелению из столицы и Цзиньлина отобрали по два десятка учеников и отправили в противоположные края — постигать науки, обмениваться познаниями, а заодно проверить, как приживётся задумка перед более масштабным обменом...
Потому-то прошлой осенью, когда Е Мянь только поступил в Академию, среди прочих обителей явился двор Южных Замыслов, где и разместили те самые двадцать юных господ из Цзиньлина.
Климат да обиход на севере и юге разнились разительно. Эти двадцатеро мальчишек двенадцати-тринадцати лет впервые покинули родные гнезда. Непривычная обстановка вкупе с душевным смятением привела к тому, что они стали болеть один за другим. Каждый исхудал так, будто с него спустили три шкуры. Взволнованные родители с юга, пристально следившие за чадами, засыпали правителя слезливыми жалобами. До смерти перепуганный глава Императорской академии готов был молиться на этих юных гостей, лишь бы те не протянули ноги.
В результате столичные академисты затаили глубокую обиду. Чай, все тут ученики одинаковые, с чего бы этим белоручкам из двора Южных Замыслов иметь больше слуг? С какой стати у них собственный повар? И отчего это им дозволено зимней порой прогуливать занятия по верховой езде и стрельбе из лука?!
Так что первогодки того набора не только не сблизились, как замышлял Государь, но и с самого начала затаили взаимную лютую вражду. Вот почему Ли Чжао скрипел зубами при одном лишь упоминании южан.
Е Мянь с Ли Чжао вошли в учебную палату двора Процветания и Знамений. Внутри вовсю бушевали споры вокруг дерзкой выходки южан.
— Совсем страх потеряли! Уж захватить покой, предназначавшийся старшим сокурсникам с четвёртого года!
— Да главу Академии кроме них вообще ничто не волнует, вот они и распоясались!
— А ведь двор Земного Знамения мне нравился больше всего, — со вздохом затянул один из школяров. — Весной там распускаются бегонии, летом цвёл лотос, осенью так приятно гулять у озера Вэйху, а зимой — любоваться снегом...
— Озеро Вэйху прямо у ограды двора — мечта! Мой троюродный брат учился именно там. Говорил, во всей Академии нет места лучше для занятий: палата прямо на берегу, отворишь окно весной или осенью — озерный бриз доносит аромат цветов... Даже на уроках старика Сюэ скука не берёт!
Вэнь Сюнь с силой грохнул ладонью по столу:
— Через три года двор Земного Знамения должен был достаться нам! Неужто эти южные слизняки вообще не ставят наш двор Процветания и Знамений ни в грош?!
По правилам Академии, с каждым новым годом ученики перебирались в новый двор. Перейдя с первого года на второй, они переезжали во двор Совершенствования Знамений, а на четвёртый год естественно заступали во двор Земного Знамения — лучший во всём учебном заведении.
— Они и старших-то не уважают, с чего им считаться с нами? — Жуань Юньшэн договорил и обернулся к дверям: — А вот и Мянь-гэ с Чжао-гэ приспели.
Вошедшие кивнули Жуань Юньшэну:
— С самого двора слыхать, как вы тут орёте.
— Да это всё Вэнь Сюнь! Скоро стол в щепки расшибёт, примите меры.
Е Мянь протянул руку и цапнул Вэнь Сюня за пухлый загривок. Тот зябко вжал голову в плечи от прикосновения ледяных пальцев, но вырываться не стал.
— Анъюань ещё не пришёл? — огляделся Е Мянь.
— Пришёл, — раздался холодный, надменный голос Вэй Анъюаня из-за плотной войлочной шторы, закрывавшей дверной проём.
Все повернулись на звук. Полог приподнялся, и в комнату шагнул юноша, закутанный в белоснежную соболиную шубу. На голове его сидели наушники из меха белой лисицы, а кончик изящного носа алел от мороза, придавая утончённому лику эдакую свежесть. Слуга кинулся разоблачать господина, но пальцы его запутались, так и не сумев развязать завязки капюшона.
Юноша раздражённо сдвинул красиво очерченные брови и с досадой отпихнул служку:
— Бестолочь! Е-четвёртый, иди сюда.
Е Мянь лишь лишился дара речи.
—... Я что, батрак, нанятый в твою усадьбу?
Все вокруг разразились хохотом, принявшись стучать по столам и улюлюкать.
Е Мяню пришлось повозиться, пока он распутывал тугой узел, в который превратились шнуры на плаще Вэй Анъюаня. Остальные же, потеряв к ним интерес, вернулись к прежней теме.
— Поговаривают, в Академии уже заказали новую резную вывеску. Не пройдёт и пары дней, как над воротами двора Земного Знамения водрузят доску с названием двора Южных Замыслов.
— И куда нас переведут, когда мы дорастём до четвертого года?
— Разумеется, во двор Земного Знамения, — проронил Вэй Анъюань, раскладывая кисти и тушечницу из книжной сумы на столе.
— Анъюань, ты разве не в курсе? Академическое начальство уже отдало этот двор южным соплякам, да они ещё...
— В курсе, — не поднимая головы, перебил его Вэй Анъюань. — И что с того?
Ученики осеклись.
Е Мянь развалился на столе, сладко зевнул и лениво протянул:
— Какая разница, кто сейчас занимает двор Земного Знамения? Через три года, когда мы дорастём до четвертого курса, просто придем и заберем его.
Ли Чжао кивнул:
— Старшие соученики уступили им по великодушию. Но мы-то поступали в один год, никаких поблажек им делать не обязаны.
Вэнь Сюнь воодушевился:
— Нам ли их бояться!
— Верно! С чего бы нам их опасаться?!
— Чуть что — сразу в морду!
— Ха-ха-ха, да они же сплошь чахлые немощи!
— Пусть себе греют бока во дворе Земного Знамения, а как придёт время — чтоб потом не плакались, будто их обижают!
Палата огласилась дружным смехом. Ребята мигом отряхнули уныние, подбадривая друг друга всё более задорными словечками.
Учебный колокол Академии прозвонил дважды, и во всех дворах установилась тишина.
Этим утром во дворе Процветания и Знамений первым уроком стояла каллиграфия.
Школяры молча склонились над столами, срисовывая иероглифы с прописи. В тишине лишь изредка потрескивали угли в жаровне. Учитель неспешно прохаживался по каменным плитам пола, то и дело поправляя осанку учеников и давая наставления в кистевом искусстве.
Е Мянь выводил черты с предельным усердием. Услышав за спиной приближающиеся шаги учителя, он нервно сглотнул. И точно — застыв позади него на мгновение, учитель огорченно и тяжело вздохнул.
Е Мянь отложил кисть и с редким для себя смущением почесал затылок:
— Учитель... Я правда каждый вечер вывожу прописи...
Учитель Лян погладил козлиную бородку, взял из рук Е Мяня соболиную кисть, расстелил на столе свежий лист бамбуковой бумаги и мягко сказал:
— Успокой мысли и смотри внимательно, как надо держать кисть.
Учитель выводил черту за чертой, наглядно поясняя:
— Сила движения идет от запястья, а не от самого кончика кисти. Кисть нужно вести мягким нажимом, а не волочить за собой, и уж тем более не колебаться при каждом штрихе...
Закончив, учитель Лян велел Е Мяню повторить движение. Спустя пару неудачных попыток учитель не выдержал и приложил ладонь к лбу:
— Придется тебе еще месяца два писать крупные базовые иероглифы.
По классу прокатилась волна сдавленного хихиканья...
Е Мянь повесил голову и смиренно кивнул. Соученики давным-давно освоили средний и мелкий уставный шрифт, и лишь он один, точно несмышлёное дитя, каждый день мозолил глаза крупными выведенными знаками...
Учитель Лян славился добротой и никогда не язвил ученикам, но тут даже он не сдержал изумления:
— Воистину удивительно! Твой родитель, господин заместитель министра Е, рассказывал, что когда ты учился с домашним наставником, почерк твой хоть и отдавал детскостью, но становые черты и структура иероглифов прослеживались четко. Отчего же за последние полгода ты не только растерял всю статность письма, но даже базовые навыки движения кисти у тебя пошли прахом?
Е Мянь лишь мысленно горько усмехнулся.
А всё потому, что прежнего Е Мяня больше нет.