«Закипевшим чайником», о котором в семье старались не заикаться, был старший брат Е Мяня.
В прошлой жизни Е Мянь родился в самой обычной семье. Зато брат его был человеком далеко не обычным: старше на четыре года, с самого детства он точно шёл по жизни с чит-кодами. И собой хорош, и умом блещет, IQ и EQ зашкаливают — от средней школы до поступления в лучший вуз страны, Пекинский университет, пролетел без единой запинки. Стоило родителям завести о нём речь при посторонних, как спины у них тут же выпрямлялись от гордости, а родственники, коллеги и соседи только и делали, что завистливо вздыхали.
Особенно отрывался отец. Он без конца повторял, что в прошлой жизни, должно быть, совершил нечто великое, раз предки благословили его и послали такому простаку столь невероятного сына. Поэтому души в старшем не чаял: берёг как зеницу ока, одевал и кормил по высшему разряду, отдавая все семейные ресурсы. Сколько бы отец ни пахал на работе, каждый день находил минутку поговорить со старшим сыном, а из командировок звонил без пропусков каждый вечер.
Е Мяню, росшему в тени этого ходячего идеала, повезло куда меньше. Отцовской любви на двоих не хватало, почти всё доставалось брату, а младшему перепадали лишь равнодушие да отмашки.
Е Мяню было до слёз обидно. В детстве любой мальчик тянется к отцу, и столь откровенная несправедливость казалась маленькому Е Мяню невыносимой. Он плакал, капризничал, чем выбивал у отца лишь ещё большее раздражение. Если тот и заводил разговор о младшем с посторонними, то лишь со вздохом заявлял, что у парня скверный характер и он только и умеет, что мотать нервы.
Повзрослев, Е Мянь понял: слезами и капризами отцовского внимания не добиться. Тогда он бессознательно стал во всём подражать брату. Видя, как отец бахвалится перед родственниками тем, что старший без экзаменов поступил в Пекинский, Е Мянь во что бы то ни стало вознамерился поступить туда же.
Старший брат был умен, но и Е Мянь не глуп — с малых лет учился на отлично. Вот только жил он в провинции с диким конкурсом на абитуриента, да и проходной балл в столичном университете зашкаливал. Вопреки непониманию родных, он упёрто подал документы в Пекинский — и, вполне ожидаемо, срезался.
Год пересдачи Е Мянь провел на пределе сил, едва ли не привязывая волосы к потолочной балке, как древние школяры. Вытерпел кучу лишений, но своего добился — поступил.
Вот только в день, когда пришло извещение, он так и не дождался от отца долгожданной похвалы. Тот лишь посмотрел на него и сокрушённо вздохнул:
— И к чему было так упрямиться? Из-за тебя вся семья целый год сидела как на иголках. Если бы опять провалился, с каким лицом мы с матерью людям на глаза показались бы? Ты — не твой брат. Не умеешь — не берись, не по Сеньке шапка.
Е Мяня колотило от ярости, но спорить он не стал — привык давить обиду в себе. Всё лето прородил мрачнее тучи.
Накануне отъезда в столицу родственники собрались выпить за его успех. Гости наперебой хвалили парня, но захмелевший отец лишь махнул рукой:
— Да какой там успех! Два года ухлопал. И то спасибо старшему — натаскал перед экзаменами, а иначе опять бы с треском вылетел. С каким бы лицом мы тут с матерью перед вами сидели? Старший мой — не просто удача семьи, он наш спаситель.
В ту ночь Е Мянь так и не сомкнул глаз. Перед самым рассветом, не выдержав давящей тоски, он с опухшими глазами выскользнул на улицу подышать воздухом. А дальше — пьяный водитель, дикая боль раздробленного тела и... тьма.
Очнулся он уже в династии Давэнь.
В этом мире его тоже звали Е Мянем, и у него снова имелся старший брат.
Но если брат из прошлой жизни казался просто любимчиком судьбы, то здешний брат Е Мяня выглядел как сошедший на землю небожитель. В три года тот уже учился грамоте, в четыре — свободно слагал стихи, в пять — владел боевыми искусствами, а к семи — освоил изысканную музыку. Но главное — в эту эпоху, когда встречали строго по одёжке, брат обладал поистине неземной красотой.
Три года назад, окончив обучение в классе «Кунь» Императорской академии, он не стал покупать себе чин, как поступали остальные сыновья чиновников, а честно пошёл на государственные экзамены. На дворцовых испытаниях сам Император, поражённый его благородным обликом, безупречными манерами и блестящим умом, не скупился на похвалы и личным указом пожаловал ему второе место — титул «баньъянь». В кулуарах потом долго шептались: не будь старший молодой господин Е столь юн, высший титул «чжуанъюань» ни за что не достался бы другому.
И пусть то были лишь слухи, возникли они не на пустом месте. На дворцовом экзамене Его Величество, назвав имена трёх лучших учёных, так и не отпустил юношу — долго расспрашивал прекрасного, точно нефритовое древо, господина Е, не скрывая своего восхищения, а под конец даровал ему второе имя — Дуаньхуа. С тех пор в династии Давэнь и появился «господин Дуаньхуа». В тот год не нашлось ни знатной барышни, ни простой девицы, которая не пыталась бы разузнать у подруг, каков из себя этот «неравный в шести искусствах, некрасимый ликом в поднебесной».
Когда господин Дуаньхуа поступил на службу, ему исполнилось всего семнадцать. По правилам, обладатель второго места должен был получить должность от Министерства чинов — обычно скромный чин шестого ранга в Академии Ханьлинь. Однако государева благосклонность опередила чиновников: накануне назначения Император призвал юношу в личный кабинет и два часа беседовал с ним без свидетелей. А на следующее утро даровал ему должность судьи в Палате уголовных дел — пятый ранг! И дело даже не в ранге: Палата уголовных дел была ведомством, державшим в руках реальную власть. Едва окружающие успели опомниться от подобной милости, как через полтора года Его Величество возвысил его до заместителя главы Палаты уголовных дел — чина четвёртого ранга! К слову, их отец, заместитель министра Е, прослужил в Министерстве финансов полжизни и дослужился лишь до третьего. Теперь каждому было ясно, кто стал главным фаворитом государя. За тот год порог резиденции Е не раз стирали до основания просители.
В прошлой жизни Е Мянь ещё пытался тягаться с братом — в конце концов, сам он тоже был не промах. Но в этой? Тягаться с сошедшим с небес божеством — не глупость ли? Увидев Е Цзина в первый раз, Е Мянь сразу всё понял: тут без вариантов. Один в небесах, другой в грязи, и тот, что сверху, одним жестом втаптывает тебя ещё глубже.
Брат ослепителен, да ещё и законный старший сын — разумеется, вся любовь доставалась ему. Сценарий Е Мяню знакомый до боли. Едва очнувшись в этом мире, он узнал от слуг, что прежний владелец тела точно так же, как и он сам в прошлом, изо всех сил привлекал внимание отца дурными выходками. Чем это закончилось — спрашивать не требовалось. Взгляд заместителя министра Е был куда хуже равнодушных отмашек прежнего отца: в глазах высокопоставленного чиновника сквозило откровенное брезгливое отвращение. Когда Е Мянь впервые прочитал эту эмоцию на лице отца, сердце у него сжалось от жгучей боли — то ли за себя прежнего, то ли за беднягу, чьё тело он занял.
* * *
Пообедав в ресторане Нефритовых Бессмертных, приятели тем же путём поспешили обратно в Императорскую академию.
Сойдя с экипажа у внешней стены Мёртвой сливовой рощи, Е Мянь первым перемахнул через ограду. Остальные только разминали руки, собираясь последовательно прыгнуть за ним, как вдруг с той стороны раздался истошный вопль Е Мяня:
— А-а-а-а!..
Крик сорвался на визг.
Приятели от неожиданности вздрогнули. Переглянувшись, они переполошились и, спотыкаясь, карабкаясь по сложенным у стены охапкам сухой соломы, высыпали на стену.
— Мянь-гэ?!
А Е Мянь застыл под стеной, тяжело дыша и в ярости уставившись на высохшую сливу неподалёку. Сердце едва не выпрыгивало из груди.
Эта сливовая роща и без того казалась местом мрачным, да ещё и обросла байками о призраках. С тех пор как Е Мянь переродился в этом мире, к теме потустороннего он относился с особым трепетом. Не будь эта роща самым глухим углом, где почти не появлялись смотрители, он бы в жизни сюда не ступил. Но даже проходя мимо, каждый раз ощущал, как по коже бегут мурашки.
Едва он спрыгнул и не успел толком твердо встать на ноги, как порыв нечистого ветра подхватил несколько жёлтых ритуальных купюр и швырнул прямо ему под ноги. Бумажки проскользили по носкам его сапог и упали на мертвенно-белый снег — зрелище не из приятных! Вскинув взгляд, он увидел на снегу целое россыпище недогоревшей жертвенной бумаги с серым пеплом, а под сухим стволом — кучу ярко-жёлтых бумажных слитков.
Снова дунул ледяной ветер. У Е Мяня волос на голове встал дыбом. Он только набрался храбрости присмотреться получше, как из-за сухой сливы внезапно высунулся человек. Показавшись лишь наполовину, он держался рукой за ствол и одним зловещим глазом пристально наблюдал за ним. Нервы Е Мяня не выдержали — он и заорал во всё горло.
Лишь когда Вэй Анъюань с остальными спрыгнули вниз, Е Мянь немного перевёл дух. Указав пальцем на незнакомца, он резко гаркнул:
— Ты кто такой?! Чего спрятался и вынюхиваешь?!
Человек тут же юркнул обратно за дерево.
Ли Чжао — парень не из пугливых — в пару шагов преодолел расстояние, вытащил незнакомца за шиворот и швырнул на землю.
Тот выглядел совершенно перепуганным. Дрожа всем телом, он поднялся на ноги и уставился на них бледным как полотно лицом.
— Чего вытаращился? — Ли Чжао отвесил ему пинка и разразился бранью: — Говори живей! Кто такой?! Как смеешь устраивать чертовщину в Академии?!
От удара парень пошатнулся, отступил на пару шагов, но так ничего и не ответил — только крепко сжал губы и низко согнулся в поклоне.
Брови Ли Чжао взлетели вверх, он уже занёс ногу для нового удара, но Е Мянь вовремя его удержал.
— У него браслет, — Е Мянь потянул приятеля за рукав и кивнул на запястье незнакомца.
Ли Чжао замер, мазнул взглядом по его руке и, насупившись, переглянулся с Вэй Анъюанем. Названный гость оказался их однокашником — учеником первого года обучения, из набора «Ци».
Все ученики Императорской академии обязаны были носить уставные браслеты. Е Мяню это напоминало школьные значки из прошлой жизни, с той лишь разницей, что у каждого «годы» браслеты различались. Ученики первого года обучения носили браслеты из красного куриного дерева, ученики второго года обучения — из чёрного эбена, ученики третьего года обучения — из зелёной лечебной павловнии, а ученики четвёртого года обучения — из коричневой ротанговой лианы.
На запястье этого бедолаги как раз алел браслет из красного куриного дерева.
Ли Чжао подошёл, бесцеремонно цапнул парня за руку, внимательно разглядел украшение и с отвращением отбросил его кисть. Повернувшись к Е Мяню и остальным, он презрительно фыркнул:
— Из Двора Смирения. То-то я его ни разу не видел.
Браслеты были подкованы серебряной пластиной шириной в полпальца, на которой выбивали иероглиф, обозначавший учебный двор. Е Мянь с друзьями учились во Дворе Процветания и Знамений, и у них на серебре красовался иероглиф «Жуй».
Двор Цицянь предназначался для выходцев из бедных семей и простолюдинов. С дворцом Цижуй, где обучались дети чиновников и знати, они никогда не пересекались — колодезная вода не мешается с речной. В династии Давэнь сословные границы соблюдались строго, и даже «просвещённая» Академия свято поддерживала этот порядок, полностью разделяя обучение двух сословий.
Студент был худым и хилым. Когда Ли Чжао отпихнул его, он даже пикнуть не посмел — лишь согнулся ещё ниже.
Вэй Анъюань потерял терпение:
— Ты что, немой?! Если сейчас же не заговоришь, я прикажу вырезать твой язык и выбросить собакам!
Бедолага опешил, ноги у него подкосились, и он с глухим стуком бухнулся на колени, затрясясь как осиновый лист.
Видя, что парень молчит, словно набрав в рот воды, Ли Чжао даже развеселился. Достав из рукава изящный кинжал длиной в два пальца, в золотых ножнах с узором из мифических чудовищ, он усмехнулся:
— А что, идея Анъюаня хороша. Язык у этого заморыша всё равно без дела болтается, вырезать его — самое то.
Е Мянь не выдержал и толкнул Ли Чжао в плечо:
— Ты чего парня пугаешь?
Ли Чжао уставился на него:
— Да эта дрянь тебя перепугала! Я же ради тебя его уму-разуму учу!
— Ладно тебе, всё-таки одно учебное заведение делим, — Е Мянь потянул Ли Чжао за рукав и шепнул: — А ну как побежит в Павильон Размышлений и Поступков жаловаться? Нам же лишняя головная боль.
— Да где у него наглости хватит?! — взвился Ли Чжао.
— Пусть только попробует, — холодно подал голос Жуань Юньшэн. — Этот слизняк тут духам предков кадит. За поминальные ритуалы на территории Академии его отсюда в три шеи вышвырнут прямо домой.
Стоявший на коленях ученик вскинул голову. Лицо его стало серым как пепел. Он наконец обретал дар речи и взмолился:
— Молодые господа, пощадите! Смилуйтесь!
— Ой, да я замерз насмерть! — Е Мянь притопнул ногой от холода. — Раз болтать он не намерен, какого чёрта мы на него время тратим? Пошли уже!
— Мы вообще-то за тебя вступаемся! — возмутился Ли Чжао.
Вэй Анъюань косо посмотрел на Е Мяня и буркнул:
— И чего ты из себя вечно святошу корчишь?
Е Мянь, поддеваемый упрёком, тоже вспылил:
— Да потому что хочу!
С этими словами он шагнул вперёд и поднял юношу с колен.
Сжав его ладонь, Е Мянь почувствовал, будто коснулся куска льда. Окинув парня взглядом, он заметил, что на том лишь тонкая тёмно-синяя стеганая куртка — ни плаща, ни накидки. Е Мянь вздохнул про себя, выудил из рукава маленький переносной ручной жаровник и засунул его в руки бедолаге.
— Держи. Мы уйдём — прибери тут всё за собой. И язык за зубами держи, когда вернёшься. Считай, ничего сегодня не было.
Ли Чжао с совершенно отвыкшей миной уставился на него, а потом ткнул пальцем в сторону Е Мяня и крикнул Вэй Анъюаню:
— Вы только гляньте! Е-четвёртый и впрямь возомнил себя праведником!
— Заткнись! — огрызнулся Е Мянь. — А когда перед Новым годом ты наломал дров и я вместо тебя поплёлся в Павильон Размышлений и Поступков получать батоги, что-то я не слышал, чтобы ты называл меня праведником!
— Я... — Ли Чжао аж поперхнулся и виновато замолк, лишь пробормотал себе под нос: — Ну надо же, ещё и виноватым остался.
Е Мянь вовсе не собирался вбивать приятелям в голову современные идеи о всеобщем равенстве — в этом мире их привычки и сословные предрассудки въелись слишком глубоко. Но стараясь уживаться с ними и не выглядеть «белой вороной», он всё же не терпел, когда ему указывали, как поступать.
Заметив, что Е Мянь насупился, Жуань Юньшэн кашлянул, разряжая обстановку:
— Ладно вам, пойдёмте. Мы и так застряли тут дольше обычного, теперь точно опоздали.
Вэй Анъюань закатил глаза, смерив Е Мяня взглядом:
— Ты идёшь или нет? Чего уставился на этого заморыша?
С этими словами он сжал запястье Е Мяня и потянул за собой.
Е Мянь от неожиданности пошатнулся и раздражённо рявкнул:
— Вэй Анъюань, ты кого на поводке тащишь?!
Когда компания отошла подальше, студиоз наконец осмелился поднять голову. Дрожа всем телом, он смотрел им вслед. До него всё ещё доносились обрывки их перепалки:
— Вот уж не повезло так не повезло...
— Мерзость какая, наткнулись на нечисть посреди дороги.
— Благородный муж не злословит за спиной!
— Е-четвёртый!! Да уймёшься ты или нет?!
Посиневшие от лютого холода губы юноши едва заметно дрогнули.
— Е-четвёртый?.. — еле слышно прошептал он.