Заместитель министра Е был взбешён, но и Е Мянь не отличался кротким нравом. Колени, на которых он простоял всё послеобеденное время, пронзало острой болью от ледяных каменных плит. С утра в желудке переварились лишь две скромные фасолевые лепёшки; от гипогликемии кружилась голова и закипало глухое раздражение, а брошенное ранее пресс-папье стало последней каплей.
Е Хэн продолжал тыкать в него пальцем и орать:
— Неблагодарный паршивец! Мало тебе того, что ты дома изволишь капризничать, как избалованная барышня, так ещё и в академии целыми днями ищешь на свою голову неприятности! Ты что, отца в гроб вогнать вознамерился?!
— Отец считает, что я вас позорю? — Е Мянь поднял голову.
— Мой позор — это полбеды! — Заместитель министра разгорячился ещё сильнее. — А если ты навредишь своему старшему брату?! Как у Цзин-гэ мог родиться такой братец?! Знай я заранее, ни за что не позволил бы твоей матери произвести тебя на свет!
Е Мянь усмехнулся:
— Пожалеть о содеянном и сейчас не поздно.
— Что ты сказал?!
— Я говорю, — Е Мянь встретился с отцом дерзким, горящим взглядом, — вам и сейчас не поздно отречься от меня.
Е Мянь упрямо сжал губы. Е Хэн от такой наглости на мгновение лишился дара речи, а юноша продолжил без тени страха:
— Ваш сын непочтителен. Чтобы впредь не бесчестить отца и не тянуть за собой брата, прошу вас, батюшка: этим же вечером составьте прошение в род и вычеркните меня из родословных книг. Ни единой нитки, ни единой иголки из поместья Е я с собой не возьму — уйду в чём есть, в одном холщовом платье. Моя жизнь, смерть, болезнь или свадьба вас больше не касаются. Ни слава моя, ни позор с домом Е отныне не будут иметь ничего общего!
Е Мянь высказался предельно чётко, но Е Хэн долго не мог прийти в себя от изумления. А затем ярость окончательно застлала ему разум.
— Ах ты, отродье! Ты... ты...
Заместитель министра затрясся от гнева, не в силах продолжить. Е Мянь же смотрел на него со спокойным равнодушием. Что в прошлой жизни, что в этой с ролью отца ему катастрофически не везло. Отречься от него пораньше — и обоим станет легче. В худшем случае пойдёт просить милостыню на улице; всяко лучше, чем погибнуть под колёсами машины, как в прошлый раз!
— Ты... — Е Хэн чуть не задохнулся.
Переведя дыхание, он дико огляделся, схватил со стола тяжёлую латунную линейку и шагнул к сыну.
— Я сегодня зашибу тебя, тварь! И не придётся тащиться к старейшинам, чтобы вычёркивать твоё имя!
На этот раз Е Хэн бил в полную силу. Но Е Мянь не стал уворачиваться или бежать, как прежде. Он лишь прикрыл голову руками, корчась от жгучей боли, пока из глаз невольно текли слёзы. Но даже сквозь скрюченные пальцы он орал вне себя от ярости:
— Бейте! Убейте меня — и мы в расчёте! А если не убьёте, идите и пишите отречение!
Подсматривавшие в дверную щель слуги ещё при словах об отречении перепугались до полусмерти. Один побежал за Старой госпожой и госпожой Цю, а второй — мальчик Фэнцзинь — видя, что хозяина забивают насмерть, забыл о страхе и влетел в кабинет, закрыв собой Е Мяня.
Е Хэн со всего размаха пнул слугу. Фэнцзинь был совсем мал — от мощного удара он отлетел на несколько метров, с грохотом ударился головой о каменный пол и затих.
— А ты что за дрянь?! Как смеешь устраивать самоуправство в моём кабинете?! Четвёртый молодой господин стал таким отбросом только из-за ваших подстрекательств! Вот расправлюсь с ним — и с вас шкуру сдеру!
Увидев, что мальчик лежит без движения, Е Мянь испугался и окончательно потерял контроль над собой:
— Не смог воспитать собственного сына и сваливаешь вину на десятилетнего ребёнка?! Что за бредовая логика?! Ты должность заместителя министра финансов на базаре купил?!
От такой дерзости Е Хэн окончательно лишился рассудка. Он снова занёс линейку.
Е Мянь уже не чувствовал тела от боли, думая, что на этом его жизнь окончена, как вдруг во дворе раздался отчаянный женский крик:
— Е Хэн, остановись! Если убьёшь моего сына, я тебя своими руками задушу!
В кабинет, забыв о приличиях, вбежала госпожа Цю, а за ней ворвалась целая вереница служанок и матушек.
Руки и шея Е Мяня уже налились сплошными синяками. Лицо он успел прикрыть, но на левой щеке красовались два налитых кровью рубца. Губы были искусаны от невыносимой боли и кровоточили. Выглядел он жутко.
Увидев сына в таком состоянии, госпожа Цю сразу же лишилась чувств. Служанки в панике запричитали, а бывалые матушки принялись растирать ей виски и брызгать водой.
В кабинете царил хаос, когда при поддержке служанки порог переступила Старая госпожа Е. Взглянув на внука, она залилась слезами. Забыв о правилах воспитания, старуха подняла свою тяжёлую трость из сандалового дерева с набалдашником в виде головы оленя и принялась осыпать сына ударами.
Е Хэн, видя избитого сына, уже начал испытывать смутное раскаяние, а вспышка гнева улеглась. Он не смел уклоняться от ударов матери и лишь жалобно просил:
— Матушка, не губите своё здоровье из-за гнева!
— Не смей называть меня матерью! Нет у меня такого сына! Даже лютый зверь не пожирает своих детёнышей, а я выкормила бесчувственного ирода! Неудивительно, что Мянь-гэ хочет уйти от тебя! Я и сама от тебя уйду, чтобы порадовать твою чёрную душу!
Старая госпожа зарыдала во весь голос. Е Хэн замер, полный тоски и стыда.
В этот момент очнулась госпожа Цю. Е Мянь, забыв о собственном теле, тревожно сжимал её руку. Госпожа Е, вновь увидав изуродованное лицо сына, забилась в истерике. Бедный Е Мянь с избитым лицом разрывался между ними: то утешал рыдающую мать, то пытался успокоить бабку, которая от горя била себя в грудь.
Комната гудела от женского плача. А снаружи, во дворе, на коленях стояли наложницы, младшие дети и вся дворовая челядь.
У Е Мяня раскалывалась голова. От голода и боли перед глазами всё поплыло. Попытавшись подняться в очередной раз, он потерял сознание и рухнул на пол.
Мир погрузился в тишину.
Во сне Е Мянь снова увидел свою прежнюю семью. Мать и старший брат стояли в больничном морге, обнимая его изувеченное в аварии тело, и безудержно плакали. Отец сидел на полу, закрыв лицо руками, и сквозь его пальцы текли слёзы.
«Опять плачут... Почему все вокруг меня постоянно плачут?» — подумал Е Мянь. Видя их отчаяние, он почувствовал, как сердце разрывается от жалости.
Его полупрозрачная рука прикоснулась к их щекам, ласково погладила брата по голове. «Почему он так поседел? Ведь ещё пару дней назад в его волосах не было ни одной седины...»
Не выдержав, Е Мянь сам горько зарыдал.
— Сынок мой!
— Четвёртый молодой господин!
Е Мянь, горевший в лихорадке под расшитым одеялом целые сутки, вдруг метался и плакал во сне, как дитя, и никто не мог его разбудить.
Перепуганная госпожа Е велела немедленно позвать врача, ожидавшего в приёмной.
Врач Цю пощупал пульс, приоткрыл веки юноши и хмуро задумался. Е Хэн, испуганный видом лекаря, поспешно спросил:
— Врач Цю, неужели с моим сыном всё совсем плохо?
— Позвольте мне применить иглоукалывание, — ответил тот.
Ученик врача развернул кожаный свиток со множеством серебряных игл разной длины. Врач ввёл иглы в несколько точек на теле Е Мяня, и плач юноши постепенно утих.
Однако в себя он так и не пришёл.
К этому времени в покои поспешила Старая госпожа Е. Вынув иглы, врач с горечью покачал головой:
— Молодой господин застрял в кошмаре. В обычное время это не представляло бы угрозы, но сейчас у него сильный жар. Если он не очнётся в ближайшее время, это повредит его дух и разум. А если болезнь укоренится, вылечить её будет невозможно.
Госпожа Цю в ужасе прикрыла рот:
— Мой бедный Мянь-эр...
Старая госпожа Е, дрожа всем телом, пролепетала:
— Врач Цю, мой внук — умнейший и светлейший ребёнок. Нельзя допустить, чтобы он остался калекой в столь юном возрасте!
Е Хэн тоже перепугался:
— Врач Цю! Какое бы редкое и драгоценное снадобье ни потребовалось, только скажите — мы достанем его из-под земли! Сделайте всё возможное!
Врач Цю вздохнул:
— Как врачу, мне не следует говорить подобных вещей, но, видя страдания молодого господина, я дерзну высказать догадку...
— Врач Цю, прошу вас, — Е Хэн сложил руки в почтенном поклоне.
Лекарь ответил поклоном:
— Душа Четвёртого молодого господина удерживается чем-то в его сновидениях... Он либо не хочет возвращаться, либо не может.
Он не закончил мысль, но члены семьи Е всё поняли без слов.
На следующий день, ещё до рассвета, Цзян Наньчу спешно отправилась в резиденцию маркиза Юнъань. Едва переступив порог дома, она повлекла ушедшего на покой Старого маркиза на гору Бэйпин. Там они вымолили у живущего в уединении даоса Линьцюаня несколько священных обережных талисманов и пятицветный мешочек с пятью злаками для призыва духа.