«Отец не подобен отцу — нет в том порядка; сын не подобен сыну — нет в том сыновней почтительности». В резиденции старшей принцессы порушили все устои ритуала: отец не проявляет милосердия, сын — сыновнего долга, старший брат не знает дружелюбия, а младший — уважения. Сверху донизу, от старших к младшим — сплошной хаос и упадничество. Ошибки старших совершались с самого начала, а расплачиваться за этот горький плод заставляют младших!
Е Мянь кипел от праведного гнева, но излить его мог лишь в собственных мыслях. Неужто Вдовствующая императрица совсем выжила из ума? Зачем она держит Чжуан Сюя под замком? Ведь корень зла кроется вовсе не в нём! Не сумела воспитать собственную дочь, а теперь вздумала через поколение учить уму-разуму внука!
Лу Личжэн собирался отнести ответное послание. Вернувшись в учебный класс, Е Мянь в сердцах вывел на бумаге целый испещрённый иероглифами лист, но, поразмыслив, посчитал написанное негодным. Разорвав бумагу в клочья, он вывел заново лишь несколько простых слов.
«Поешь, прошу тебя.
Я слушаю лишь тебя».
На следующий день Лу Личжэн принёс из дворца вести: в Дворце Хуаси стало тихо, а Маленький удельный князь наконец прикоснулся к еде. Е Мянь, выслушав это, снова вспыхнул от досады — человека ведь оказалось так легко успокоить, а эта орава глупцов умудрилась морить его голодом столько дней!
Несколько дней они обменивались весточками, и Чжуан Сюй постепенно пришёл в себя. Вот только Чжуан Юй, похоже, тоже пронюхал о происходящем в замке: его взгляд, обращённый на Е Мяня, становился всё более мрачным и недобрым.
Е Мянь нисколько его не боялся. Они с Чжуан Юем не были родными братьями, и тот мог прибегнуть разве что к мелким пакостям, чтобы досадить ему. Дерзни он перейти черту — применить яд или переломать кости, как поступал с Чжуан Сюем, — и Е Цзин мгновенно упрятал бы его в глухую темницу, где тот быстро «скончался бы от болезни».
Чжуан Юй всегда презирал кровные узы, связывавшие его с Чжуан Сюем, но, на взгляд Е Мяня, сам же беззастенчиво пользовался этой кровью, раз за разом провоцируя старшего брата. Иначе, с норовом Чжуан Сюя, Чжуан Юй давно бы тихо и безгласно сгинул, и никакой грех братоубийства не удержал бы князя. Чжуан Сюй терпел его долгие годы, а когда в прошлый раз дело дошло до смертельной схватки... Будь у него действительное намерение убить, разве стоял бы Чжуан Юй сейчас здесь, цел и невредим?
И наоборот. С изощрённым умом Чжуан Юя, желай он искренне отрубить брату жизнь ядом, новогоднее покушение в Цзиньлине ни за что бы не сорвалось.
Е Мянь отчетливо сознавал, что его собственное сердце уже давно на стороне Чжуан Сюя. Но он не мог не признать: Чжуан Юй — точно такая же жертва этой семейной драмы. Разве хоть один ребёнок рождается на свет порочным? Довести братьев до взаимной ненависти и кровопролития могли только их собственные родители!
Поэтому Е Мянь, пусть и питая к Чжуан Юю глубокое отвращение, всё же хранил в душе каплю сочувствия — то ли из-за его кровного родства с Чжуан Сюем, то ли из жалости к его искалеченной судьбе. Однако он и помыслить не мог, что всего через пару дней Чжуан Юй нанесёт ему оглушительный удар.
Последние два дня Е Мяня не покидало смутное чувство неладного. Чжуан Юй посматривал на него с каким-то глумливым предвкушением, а переписка с Чжуан Сюем внезапно оборвалась. Е Мянь расспросил Лу Личжэня, но тот лишь развёл руками: охрану Дворца Хуаси резко усилили, у дверей встали ещё с десяток императорских гвардейцев, и даже евнух, знакомый его дяде, больше не мог подступиться к покоям.
Такая развязка означала одно: внутри произошла беда. Е Мянь не смел сидеть сложа руки. Закусив губу и быстро пораскинув мозгами, он набросал письмо и велел Моши срочно отнести его в городскую усадьбу одного старого дворцового евнуха — Седьмой принц когда-то наказывал передавать вести через это место, если случится крайность.
Послание ушло в полдень. А когда в Императорской академии ударил колокол, извещая об окончании занятий, верный слуга вернулся и вручил Е Мяню ответ, написанный рукой самого Седьмого принца.
Е Мянь пробежал глазами первые же строки, и кровь в его жилах леденела. В письме говорилось, что Чжуан Юй «по неосторожности» погубил хохлатого медового попугая, которого так лелеял Чжуан Сюй. А пару дней назад Чжуан Юй отправил брату письмо с лицедейскими извинениями. Узнав о гибели любимца, Чжуан Сюй впал в буйство, силясь вырваться из Дворца Хуаси и покинуть императорскую обитель. Ни Старшая принцесса, ни Вдовствующая императрица не смогли его удержать. Шум дошёл до самого Императора. Его Величество пришёл в неописуемый гнев, отвесил Чжуан Сюю звонкую оплеуху и велел связать его прямо в покоях.
Пальцы Е Мяня невольно задрожали. Он свернул письмо, спрятал его в сумку и сделал несколько глубоких судорожных вдохов, пытаясь перевести дыхание. Лишь после этого он поднял взгляд на Чжуан Юя, который неотрывно следил за ним.
В глазах Чжуан Юя мелькнула искра злорадного торжества.
— Из дворца вести? — с издевкой спросил он.
Е Мянь долго смотрел на него, не скрывая глубокой ненависти, однако голос его прозвучал обманчиво ровно и глухо:
— Я могу быть его слабостью, но могу стать и его клинком. На то, к чему у него не поднимется рука, хватит решимости у меня. В прошлый раз я говорил, что между нами ничего не кончено. Дождись моего возвращения.
С этими словами Е Мянь развернулся и выбежал прочь, а сердце в его груди колотилось всё бешеней с каждым шагом. Никто лучше него не знал, как дорожил Чжуан Сюй этой птицей. Начиная с высиживания яйца и проклёвывания скорлупы, до ежедневного кормления свежим мёдом — Чжуан Сюй лично следил за каждым шагом слуг. Птенчик вырос смышлёным и, будучи ещё совсем крошечным пушистым комком, уже признал хозяина, умело заискивая перед ним. Перед тем как попасть под арест, Чжуан Сюй со счастливым видом делился с Е Мянем: ещё месяц, клюв птицы окончательно покраснеет, и она заговорит. Е Мянь тогда лишь посмеивался над его торжествующей миной, поддразнивая, будто тот ждёт первых слов собственного сына.
К тому же... это яйцо Е Мянь лично преподнёс ему в подарок. В характере Чжуан Сюя таилась редкая, почти болезненная приверженность. Из-за этого он дал попугаю два имени. Первое — Юэчжоу, созвучное названию древней священной птицы, символа неразрывной верности: когда один из пары погибает, другой три дня и три ночи издаёт скорбные крики, пока его кровь не остынет, а затем следует за любимым в Жёлтые источники. Второе же имя было простым — Сяо Туцзы, «Маленький кролик». Лишь потому, что Е Мянь в самый первый раз шутя обозвал птенца «Сяо Туцзы» — «Лысиком». Чжуан Сюй тогда недовольно нахмурился, но до того как подобрать величавое имя, так и кликал питомца этим ласковым прозвищем. Хоть Е Мянь и подшучивал над такой привязчивостью, глубоко в душе он не мог не ценить скрытое за ней чувство.
Убить любимое существо, уничтожить чужую душу — Чжуан Юй поступил как законченный, выживший из ума безумец!
Е Мянь выскочил за Ворота Собрания Мудрецов и увидел Фэнцзиня, подле которого стоял нарядно одетый юноша — ровесник Е Мяня, чертами лица заметно похожий на Чжуан Юя.
Заметив Е Мяня, юноша сложил руки в приветственном жесте и представился:
— Чжуан Хэн.
— Что нужно? — ледяным тоном отозвался Е Мянь, не в силах скрыть неприязнь к этому лицу.
Чжуан Хэн не обратил внимания на колкость. Он снова поклонился и без лишних предисловий выложил:
— Сможет ли Четвёртый молодой господин Е отправиться со мной во дворец и навестить моего старшего брата? Ему сейчас совсем худо.
Е Мянь обомлел. Это избавляло его от необходимости тратить время на крюк к Седьмому принцу. Не церемонясь, он сразу же шагнул в экипаж Чжуан Хэна.
Оба молчали, погружённые в тяжелые думы. Е Мянь, обычно безупречно соблюдавший светский этикет, сейчас не имел ни сил, ни желания вести пустые разговоры. С натянутым как струна лицом он доехал до самых императорских ворот.
Завидев, как Чжуан Хэн предъявил стражникам из императорской гвардии Юйлинь заранее заготовленный пропуск во дворец, Е Мянь почувствовал, как сердце окончательно уходит в пятки. Насколько же всё должно быть беспросветно, если сама Вдовствующая императрица выдала пропуск, позволяющий провести стороннего человека в закрытый наглухо Дворец Хуаси?