Когда четвёрка из Двора Южных Замыслов вместе с Е Мянем и остальными подобралась к Мёртвой сливовой роще — той самой, что вела к заветной «свободе», — ребят одинаково захлестнули и трепет, и азарт.
С самой прошлогодней осени, как заявились на учёбу в столицу, они за пределы Императорской академии носа не показывали. Городским-то студентам везло больше — те ходили на занятия из дома, а эти бедолаги жили при академии безвылазно. Даже в декадные выходные смотрители упорно держали их за запертыми воротами, ссылаясь на слабое здоровье.
Вэй Анъюань и Ли Чжао давным-давно, ловко и привычно, перемахнули через ограду. Один Е Мянь остался балансировать на каменной кладке. Протянув руку вниз, он с нетерпением подгонял застывших гостей:
— Да запрыгивайте уже! Чего замерли?
Первым опомнился Лу Личжэн. С горящим от восторга лицом он ухватился за ладонь Е Мяня, опираясь ногами о выступы в стене, и в мгновение ока взобрался наверх. Следом за ним полезли Дуань Лю и Чжао Цзя.
Место для Императорской академии в своё время выбрали отменное: минешь юго-западный угол, пройдёшь пару переулков — и выйдешь прямо на самую оживлённую торговую улицу столицы.
Зимний полуденный солнцепёк мягко освещал ряды лавок и заведений. Позолоченные вывески и пёстрые стяги трактиров, постоялых дворов, меняльных лавок и парфюмерных магазинов гордо вздымались над изогнутыми крышами. Широкую мостовую заполонила пестрая толпа: сновали повозки, спешили прохожие, а лоточники с коромыслами наперевес вовсю нахваливали свой товар. Запах кунжутных тянушек, мёрзлых груш и душистых пирожков с цукатами щекотал ноздри, заставляя ребетню виснуть на родительских полах и канючить на всю улицу.
Лу Личжэн застыл у соломенного снопа, утыканного ярко-алыми засахаренными ягодами боярышника, и с тоской сглотнул слюну. Убегал-то второпях — кошелёк с медяками дома забыл...
Расплатившись за соевый пудинг и липкие блинчики для Дуань Лю и остальных ребят, Е Мянь вернулся и купил мальчишке заветное лакомство.
Лу Личжэн, смущённо поджав губы, принял из его рук шпажку с боярышником и не задумываясь махом укусил прозрачную, толстую засахаренную корку.
— Эй, полегче! Зубы сломаешь!
Е Мянь опоздал с предупреждением. Засахаренная ягода осталась невредимой, зато у Маленькой Фугу от боли глаза моментально налились слезами. Опешивший парень уставился на приятеля с открытым ртом:
— Почему она такая калёная?!
Е Мянь бесцеремонно сжал его подбородок, заставив раскрыть рот. Убедившись, что ровный ряд белых зубок цел и невредим, он облегчённо вздохнул и закатил глаза:
— Ты совсем глупый? На морозе карамель в камень превращается! Облизывай потихоньку, пока до трактира дойдём — оттает, тогда и раскусишь.
Лу Личжэн послушно принялся посасывать сладкую глазурь:
— И впрямь сладкая...
— Чудик.
Мальчишка лишь глуповато хихикнул в ответ.
Если не считать четвёрки беглецов, дорвавшихся до воли, больше всех этой вылазке радовался Вэнь Сюнь. От начала улицы и до самого её конца он знал буквально каждый угол: где пекут самые сочные пирожки со свининой, в какой лавке подают идеальное запечённое молозиво, а где каштановые коврижки выходят сладкими, но без приторности.
Пройдя торжище из конца в конец, Е Мянь со товарищи воспринимали знатоцкие познания Вэнь Сюня как должное, а вот троица из Двора Южных Замыслов прониклась к нему искренним трепетом. Это так потешило самолюбие Вэнь Сюня, что тот буквально сиял от гордости.
В народе говорят: нет такой невзгоды, которую нельзя уладить за хорошим обедом. А если не вышло с первого раза — нужен второй.
В отдельном кабинете ресторана «Нефритовые Бессмертные» вовсю пылала жаровня. Наевшиеся до отвала подростки, распластавшись на сиденьях кто во что горазд, беззастенчиво сыто отдувались и потягивали сливяный чай для улучшения пищеварения.
В юности обиды долго не живут. Прежняя неловкость между ними окончательно улетучилась за время прогулки по лавкам, да и Е Мянь намеренно старался сблизить компанию. Разгорячённые жаром углей, с алеющими щеками, парни весело хохотали, взахлёб болтая обо всём на свете.
* * *
Вечером главный покой Двора Обильного Богатства засиял огнями. Е Мянь, вымывшись после долгого дня, разлёгся на кровати в одних исподних штанах и лениво перелистывал неофициальные хроники да сказки. В комнате суетились старшие и младшие служанки: плели декоративные шнуры, переговаривались и смеялись. Время от времени Е Мянь вставлял в их болтовню свои пять копеек, отчего в покое царила невероятно уютная и живая атмосфера.
Баосюэ присела на край ложа и аккуратно втирала в его спину и шею мазь от синяков, а Баонянь, разогрев в ладонях бельевой бальзам из фарфоровой баночки, неторопливо разминала ему икры и ступни.
Е Мянь потянул носом и, повернув голову, глянул на снадобье:
— Это ещё что? Пахнет совсем не так, как раньше.
— Цветочный мёд для нефритового лика, — ответила Баонянь. — Сегодня утром старшая молодая госпожа прислала.
Е Мянь сомнительно подёрнул уголком рта:
— Тот самый, которым невестка лицо мажет?
Баонянь с чистой совестью угукнула и, не прекращая растирать ноги, пояснила:
— Мне средство показалось жидковатым, так что я вытопила его заново, добавив немного овечьего молока и мёда из сот. Для зимней поры — самое то, кожа суше не станет.
Баосюэ хмыкнула:
— Наша Баонянь вечно со снадобьями шаманит. И ведь выдумывает же! Старшая молодая госпожа теперь регулярно к себе её вызывает — расспрашивает про рецепты.
Баонянь горделиво выпрямила спину:
— А вы посмотрите, какая у нашего четвёртого молодого господина кожа мягкая да гладкая! Не всякая барышня из знатного дома таким шелком похвастается. Сама госпожа пообещала меня за это щедро одарить!
Из-за ширмы, где Баохэ играла с младшей горничной в плетёнку, донёсся смешливый голос:
— А я больше всего люблю благовония, которые ты составляешь. Помнишь тот притёртый аромат, что молодой господин в академию унёс? До сих пор жалею, что ты мне капельку не отлила!
Баонянь только фыркнула:
— Ничего-то ты в изыске не разумеешь! Доброе благовоние тем и ценно, когда принадлежит лишь одному человеку. Какая польза, если от каждой дурёхи одинаково разить будет? Я и господину-то его отдавать не хотела — боялась, пропитается одежда у всей их учебной братии, только вещь переведут.
— Что ж ты мне его тогда отдала? — ухмыльнулся Е Мянь.
Баонянь вздохнула:
— В академию-то нас не пускают... А раз уж тот паренёк так старается радеть о вас, грех было из-за баночки притираний человека обижать. Через пару дней тихонько составлю вам новый состав, получше прежнего.
* * *
На уроке живописи Е Мянь быстро набросал положенную по заданию иволгу и, закопавшись в бумаги, отрезал кусок плотной шелковистой рисовой бумаги. Сменив кисть на тонкую тонкописную, он принялся вырисовывать мелкие детали, а после покрыл рисунок минеральными красками — краплаком и лазурью.
Вскорости со страницы на него уставилась пучеглазая, смешно раздувшая щёки рыбёшка-фугу.
Похихикав про себя, Е Мянь приложил к углу листа личную печать, дождался, пока просохнут краски, и подозвал служку, велев скрытно отнести рисунок Лу Личжэну во Двор Южных Замыслов.
Мальчишка в последнее время лип к нему словно банный лист. Стоило один раз вытащить его на волю через стену, как тот уже грезил о новой вылазке. При встрече чуть ли не на шею вис, канюча о свободе. Вот только Е Мяню после прошлого побега смотритель Цзя устроил такую головомойку, что парень пока не рисковал искушать судьбу — приходилось откупаться от ретивого приятеля сладостями да безделушками.
Пробоем трёх ударов колокол возвестил о начале полуденного отдыха. Е Мянь сладко потянулся, разминая затекшую шею, и принялся убирать кисти да краски.
Тем временем Ли Чжао уже выскочил из отопляемой пристройки в подбитом мехом кафтане и на ходу подгонял друга:
— Брось всё! Служки потом приберут. Бежим скорей в столовую!
— Ты чего сегодня торопишься пуще Сюнь-гэ? — зевая, поинтересовался Е Мянь.
Ли Чжао, не переводя дыхания, протараторил:
— Надо поесть по-быстрому и лететь на озеро! Ци Е сказывал, будто в Хозяйственном управлении сработали какие-то невиданные сани-ледянки. Успеть надо до того, как их парни из других дворов расхватают!
В Дворе Процветания и Знамений на вторую половину дня заготовили развлечение, от которого все академисты приходили в неописуемый восторг, — забавы на льду. Этот предмет считался особой гордостью Императорской академии. Пошло всё с того, как венценосное семейство зимними вечерами соизволяло наблюдать за представлениями на льду; со временем юные принцы да принцессы с наложницами сами пристрастились задорно скользить по замерзшей глади. Его Величество, глядя на веселье отпрысков, сменил гнев на милость и позволил знатным родам присоединяться к забавам. Так ледовые вылазки превратились в обязательную зимнюю забаву столичных щеголей.
Не успел Е Мянь толком проглотить обед, как компашка утащила его на каток. Под него приспособили замерзшую гладь озера Вэйху, отгородив снежными валами два круглых трека. Лёд выскоблили до такого идеального зеркального блеска, что даже муха на нём сесть не смогла бы — разъехались бы лапки.
Местные коньки крепились к деревянным колодкам с узкими железными полозьями, до боли напоминавшими кресала. Стоять на них оказалось куда устойчивее, чем на современных пластиковых лезвиях: Е Мянь с лёгкостью крутил перебежки назад и время от времени хвастался перед друзьями лихими виражами.
Занятия по забавам на льду проводили сразу для нескольких дворов, так что на катке смешались ученики из Великодушия и Благородства.
Накатавшись до седьмого пота и отгоняв пару раундов ледового мяча, Е Мянь перевёл дух, опираясь на снежный бруствер. Взгляд его случайно зацепился за строения Двора Южных Замыслов, ютившиеся у самого берега.
Пригнувшись, он резво покатил прямо по озёрной глади.
Объехав корпус с юга, Е Мянь выскочил на береговой мостик и пробрался к окнам учебных классов. Отсчитав нужные переплёты, он нашёл стол Лу Личжэна и согнутым пальцем дважды постучал по раме.
Створка не распахнулась сразу, как обычно.
Он постучал ещё раз. Внутри зашуршали, прозвучали тихие шаги, но окно так и осталось закрытым.
«Неужто обиделся из-за утренней картинки?» — мысленно усмехнулся Е Мянь. Экая недотрога! Чуть что — сразу дуется, точно настоящая фугу.
Впрочем, отвергнутый у запертого окна, парень не смутился. Раз обиделся — надо приласкать. Мальчишки в этом плане ничем от девчонок не отличаются, поддаются на ту же удочку.
Е Мянь кашлянул в кулак и, прильнув к щели, ласково нашептал:
— Зайчик мой, отопри окошко.
Шорох за деревом тут же затих. Настала гробовая тишина.
— Ты же сам просился на лёд покататься! Братик тебя прокатит~ — полушепотом выводил Е Мянь. — Возьми у помощника наставника табличку разрешения на выход, мы покатаемся пару кругов и вернёмся, чтобы никто не заметил.
Но рама перед ним даже не шелохнулась. Е Мянь уже собрался было удивиться, как соседнее окно со скрипом приоткрылось, и оттуда высунулась густо покрасневшая рожица Лу Личжэна. Мальчишка смотрел на него с таким непередаваемым выражением лица, будто проглотил целую муху.
Е Мянь застыл. Он перевёл растерянный взгляд со стоящего в соседнем проёме Лу Личжэна на плотно закрытое окно перед собой... И не успел он сообразить, что происходит, как деревянная створка прямо перед его носом с грохотом распахнулась настежь!
От неожиданности Е Мянь чуть не лишился кончика носа.
— Какого хрена?! — выругался он, отшатнувшись на коньках. Неловко замахав руками в воздухе, чтобы не растянуться на льду, он кое-как удержал равновесие и, потирая ушибленный нос, в ярости вскинул глаза на окно.
Находившийся в помещении незнакомец смерил его ледяным, исполненным презрения взглядом свысока.
Их взоры пересеклись — и Е Мянь обомлел. Ему вдруг показалось, будто этот сероватый, обыденный учебный покой Двора Южных Замыслов озарился ослепительным неземным светом.
«Бля-а-а... — невольно выругался он про себя. — Это что за божество с небес спустилось?!»
А прекрасный, точно сошедший с картины юноша чуть приоткрыл тонкие губы и беззвучно выронил единственное слово:
«Пшёл вон».