Небо было прозрачным, а осенний воздух — полным нежной прохлады. Землю вымостил ковёр из багряных кленовых и золотистых листьев гинкго: куда ни глянь, пейзаж походил на пылающий парчовый узор, в котором закатные отсветы сливались с текучим золотом.
Экипаж давно покинул городские ворота. Е Мянь, подперев локтем оконную раму, с оживлённым любопытством разглядывал окрестности. Всё, на что ни падал его взгляд, казалось ему удивительно живописным и радостным.
Запустив руку в стоящую на коленях чашу из селадонового фарфора, он отправил в рот засахаренное семечко лотоса и прищурился от удовольствия — до того оно было сладким. Повернув голову, Е Мянь обнаружил, что старший брат всё так же погребён под ворохом официальных бумаг. С состряпанной на лице досадой Е Мянь достал ещё одно семечко и поднёс прямо к губам Е Цзина.
Е Цзин опустил взгляд и, заметив на белоснежных пальцах младшего влажный липкий след от сладостей, с брезгливостью отстранился.
Е Мянь тут же отправил семечко в собственный рот, с сокрушительным стуком опустил чашу на низкий столик и, перебравшись на сиденье рядом с братом, потянулся вырвать свиток из его рук.
— Ты взял меня с собой развеяться, а сам даже взгляда не удостоишь! — проворчал он. — Знать бы заранее, остался бы в столице, хоть было бы с кем повеселиться!
Е Цзин строгим жестом отбил наглую лапу брата, после чего достал платок и тщательно вытер с его пальцев остатки сиропа.
— Будешь канючить — велю развернуть экипаж и отправить тебя обратно, — беззлобно, но непреклонно пригрозил он.
Е Мянь состряпал обиженную мину, но тут же взял из чаши очередное семечко и с заискивающим видом снова ткнул им в губы брата. На этот раз Е Цзин не стал отказываться и принял угощение. Е Мянь расплылся в довольной улыбке:
— Брат, сладко?
— Угу.
— Тогда съешь ещё одну! — подобострастно предложил Е Мянь.
Е Цзин качнул головой и опустил доклады. Воспользовавшись моментом, Е Мянь мгновенно сгрёб все бумаги со стола и сгрузил их в потайной ящик. Заручившись вниманием брата, он вцепился одной рукой в его рукав, а другой облокотился на оконный проём, принимаясь с увлечением комментировать проносящиеся мимо осенние пейзажи и пёструю вереницу проезжих купцов.
Е Цзин тихо усмехнулся:
— Всё та же невидальщина, что и шесть лет назад. Главное — не разрыдайся в конце пути, как тогда.
Е Мянь недоумённо уставился на него:
— С чего бы мне рыдать?
С момента перерождения в Империи Давэнь его безвыездно держали в столице — разве что изредка удавалось вырваться с друзьями за городские стены. И вот теперь, когда его наконец-то выпустили на вольную волю, всё вокруг казалось ему упоительно новым и необычным.
Так, от самого рассвета до сумерек, экипаж двигался вперёд, пока не остановился на постоялом дворе при почтовой станции.
Вечером Е Мянь вприпрыжку вбежал внутрь, но на следующее утро вылез оттуда помятый и едва волочащий ноги. Взобравшись в карету, он исподлобья глянул на Е Цзина и заметил на губах брата едва уловимую насмешливую ухмылку. Е Мянь лишь пожевал губы, не смея пикнуть, хотя про себя горько вздохнул: эх, правду говорят — к роскоши привыкаешь мгновенно, а вот отвыкать от неё...
Хоть на постоялом дворе для них и сняли самые лучшие покои, они не шли ни в какое сравнение с его родным павильоном Яохуэй. Не выспавшись за ночь, Е Мянь растерял весь вчерашний задор. Он задёрнул узорчатую шторку на окне, велел слугам подать несколько мягких подушек и, пристроившись полусидя-полулёжа, свернулся калачиком, уложив голову на колени брата. Так они и ехали: один спокойно изучал бумаги, другой досыпал — никому не мешая и в полной гармонии.
Впрочем, карета была далеко не самым просторным местом. Чем дальше они уезжали от столицы, тем хуже становились дороги. Спустя пару дней Е Мянь окончательно сдал: мало того что ломило поясницу и лопатки, так ещё и началась дикая укачивающая тошнота. Глядя на брата, который со всем комфортом восседал напротив и перелистывал донесения — без малейшего следа недомогания на лице, — Е Мянь просто не мог заставить себя пожаловаться. Ему оставалось лишь сцепить зубы и терпеть, мысленно обзывая себя неженкой.
Ну что за никчёмный тюфяк!
Е Цзин, несколько дней присматривавшийся к младшему, остался недоволен его физической подготовкой, но весьма удовлетворён тем, что тот не стал капризничать и устраивать сцен. Впрочем, брата ему всё равно стало жалко. Опустив взгляд на голову Е Мяня, доверчиво покоящуюся на его коленях, он бережно поправил слегка влажную от пота прядь на его виске и тихо окликнул.
Следующие два дня Е Цзин решил съехать с главного тракта. Он повёл экипаж через небольшие придорожные городки и уезды. Пусть путь и стал длиннее, зато появилась возможность регулярно делать остановки и гулять. Местные городишки не могли сравниться с пышностью столицы, однако обладали своим особым очарованием, особенно когда дело касалось местной стряпни. Заметив, как Е Мянь с азартом пробует всё подряд, Е Цзин велел слугам набрать целую кучу местных лакомств, чтобы младшему было чем заняться в дороге.
Только тогда Е Мянь по-настоящему почувствовал вкус к путешествию, и на его лицо вернулась прежняя жизнерадостная улыбка.
На пятый день пути стражник из Палаты уголовных дел поравнялся с окном кареты и почтительно доложил: до Шанина оставалось полдня пути.
Е Мянь взбодрился и высунулся в окно, однако спустя пару мгновений быстро задёрнул шторку обратно.
— Брат... почему снаружи так много нищих?
У самых ворот столицы оборванцы попадались лишь изредка, но по мере того как они отдалялись от центра, нищие стали собираться в группки по пять-десять человек. А за последние два дня за пределами уездных городов им и вовсе повстречались две огромные толпы почти в сотню человек, бредшие вдоль тракта. Все они были облачены в рваньё, а их лица покрывала грязная копоть. Когда бедняков было немного, слуги дома Е бросали им сухой сухпай, но перед большими группами останавливаться не рисковали — опасались, что возникнет давка и бунт.
Когда Е Мянь случайно встречался взглядом с кем-то из этих людей через щель в шторке, от их измождённых, голодных глаз по его спине пробегал липкий мороз.
— Я уж думал, ты так и не спросишь, — Е Цзин чуть вскинул бровь и тихо вздохнул. — Что ж, видно, роскошь ещё не окончательно застила тебе взор, раз ты замечаешь не только живописные виды да деликатесы, но и людей.
— Это не нищие, а беженцы-скитальцы, — добавил Е Цзин.
— Беженцы? — изумился Е Мянь. — Но ведь в нашей Империи Давэнь царят мир и процветание...
Е Цзин кивнул и посерьёзнел:
— Каким бы процветающим ни было государство, сытость и богатство сосредоточены в столице да в нескольких богатых провинциях. Ты с рождения жил в столичном вельможном доме, с младенчества привык к шелкам, яствам и вереницам слуг, чьё убранство богаче, чем одежда простых горожан. В том, что ты не видел изнанки жизни раньше, нет твоей вины. Но ты взрослеешь, Е Мянь. Ты обязан знать о тяготах простого народа и уж тем более не имеешь права закрывать на них глаза, когда видишь всё своими глазами.
Е Цзин жестом указал на окно:
— Сии обездоленные лишились крова из-за того, что год выдался неурожайным, а земли поразили стихийные бедствия. Знаешь ли ты, что за беда стряслась?
Е Мянь на мгновение задумался и послушно ответил:
— Наводнение. В прошлый раз, когда я был у Чжуан Сюя, он как раз разгребал дела с речным транспортом, продовольствием и...
Тут Е Мянь осёкся и торопливо зажал себе рот ладонью. И надо же было ляпнуть про этого человека прямо при брате!..
Однако выражение лица Е Цзина осталось безразличным:
— Ничего страшного. Хотя этот чванливый князь и донимает тебя своими притязаниями, в государственных делах он куда осведомлённее тебя. Так что скрывать тут нечего. Впрочем... — Е Цзин вздохнул и опустил взор. — В том есть и наша с отцом вина. Мы привыкли считать тебя младшим сыном и думали, что тебе судьбой уготовано жить в неге да праздности, а потому не посвящали в суровые реалии внешнего мира. Но раз уж ты решился сдавать императорские экзамены и пробивать себе путь на службу, получается, мы сами затормозили твоё развитие.
— Брат, не говори так! — Е Мянь мгновенно выпрямился и посерьёзнел.
Е Цзин пристально посмотрел на него:
— Я взял тебя в эту поездку, чтобы ты своими глазами увидел: Империя Давэнь — это не только пышность столичных палат. А страдания народа — не выдумки из грошовых романов и неофициальных хроник. Если ты намереваешься стать чиновником, то не ради тщеславия и соперничества. В твоём сердце прежде всего должен быть народ. Лишь этот путь честен. Ты понимаешь меня?
Е Цзин смотрел брату прямо в глаза. Е Мянь опустил голову, слегка сморщился и тихо пробормотал:
— Раньше я просто хотел доказать вам с Чжуан Сюем, что тоже на что-то годен... Вот и решил сдавать экзамены. Вы правы, старший брат. Обещаю, отныне я буду думать об этом куда серьёзнее.
Видя, как искренне и без увёрток младший признал свою ошибку, Е Цзин мысленно перевёл дух.
Когда экипаж наконец въехал в Шанин, сумерки ещё не сгустились окончательно, но день уже угасал. На главных воротах усадьбы Цю зажгли фонари. Слуги, дежурившие у входа, узнав, что прибыла родня четвёртой госпожи из самой столицы, на мгновение остолбенели, а затем кубарем бросились во двор — докладывать хозяевам.
Не прошло и пары минут, как из внутренних ворот высыпал десяток слуг. Сыпля непрерывными приветствиями, они с поклоном встретили сошедших с кареты Е Цзина и Е Мяня, настежь распахнули ворота усадьбы и принялись расторопно и с величайшим почтением помогать столичной дворне разгружать сундуки.
Управляющий в сопровождении двух слуг, сгибаясь в уважительном поклоне, повёл братьев во внутренний двор. Едва они обогнули резной экран из синего камня у вторых ворот, как навстречу им в сопровождении знатно одетых дам выбежала седовласая старица. Не успев дойти пару шагов, она всплеснула руками и залилась слезами.
Е Цзин и Е Мянь поспешили ей навстречу. Бабушка мгновенно прижала обоих внуков к себе, зарыдав так горько и безутешно, что присутствовавшие дамы и слуги сами едва утирали слёзы. Лишь спустя долгое время её сумели успокоить. Едва переведя дух, она принялась наперебой раздавать приказания:
— Живо! Ступайте и разыщите хозяина! Пусть немедленно возвращается домой! К нему из столицы приехали два драгоценных внука, а он всё ещё где-то пьёт хмельное вино!