Павильон Нефритовой Лазури располагался довольно далеко от Обители Долголетия и Облаков. И дело было вовсе не в том, будто покои старшего брата находились в каком-то глухом углу усадьбы — по правде говоря, Павильон Нефритовой Лазури изначально вообще не принадлежал поместью Е.
Едва Е Цзин поступил на государственную службу, как его обручили с Цзян Наньчу — второй дочерью законного наследника маркиза Юнъань. Если судить по чинам и знатности семей, старшая молодая госпожа несомненно выходила замуж ниже своего положения. Однако её суженый, господин Дуаньхуа, был человеком столь неординарным, что в поместье маркиза не нашлось ни единой души, кто выказал бы недовольство; говорили даже, будто предложение о браке исходило от самой семьи невесты.
Заместитель министра Е, сосватав любимому сыну столь блестящую партию, не помнил себя от радости, да вот беда: устроение свадебного подворья для новобрачных повергло его в немалое сумнение. Доход у семьи Е, безусловно, водился весьма завидный — Е Хэн прослужил в Министерстве финансов немало лет, и ежегодные подношения на «содержание льда и угля» у многих вызывали жгучую зависть. И всё же с вековыми знатными родами вроде маркизов Юнъань им соревноваться не приходилось. Чтобы родичи со стороны невесты не смели смотреть на Е Цзина свысока, господин Е без колебаний отказался от прежних покоев, приготовленных для старшего сына, и выкупил прилегающее к поместью владение.
Прежде там жил чиновник, ведавший соляным промыслом, а потому усадьба отличалась особым великолепием. Хотя по размерам она уступала владениям Е ровно вдвое, внутри находилось всё, о чём только можно помыслить: и живописные альпинарии, и уединённые беседки, и изысканные терема. Вдоль мощёных дорожек пышно цвели редкие диковинные растения. Господину Е пришлось раскошелиться на славу.
Законному первенцу не полагалось жить отдельным домом при живом отце, а потому господин Е попросту пробил в разделительной стене лунные ворота. Так два подворья слились воедино, а соседнее владение нарекли Павильоном Нефритовой Лазури.
Впереди служанки несли четыре дворцовых фонаря, разогнавших ночную тьму. Е Мянь предложил госпоже Цзян облокотиться на его рукав, и они неторопливо пошли рядом, беседуя в дороге.
Цзян Наньчу вошла в дом Е три года назад — можно сказать, Е Мянь рос у неё на глазах. К тому же шурину исполнилось всего тринадцать, а потому госпожа Цзян не стала придерживаться строгих правил приличия и спокойно оперлась ладонью о предложенную руку юноши.
— Нынче вместе с письмом прибыло несколько повозок с вещами, что прислал твой брат. Я как раз велела слугам всё разобрать. Думала завтра-послезавтра развезти подарки по дворам, но раз уж ты заглянул, выбери сам. Служанки потом отнесут всё в дворик Баофэн.
— Да я и не тороплюсь, сноха. Вот разоберёшь всё завтра, тогда и пришлёшь.
Цзян Наньчу тихонько рассмеялась:
— Твою долю как раз разбирать не надо! Целый сундук — твои вещи, даже затворы снимать не пришлось. Брат в письме отдельно наказывал: пускай Мянь-мянь сперва порыщет в остальных поклажах, возьмёт, что душе угодно, а остатки раздадим по другим покоям.
— Надо же, каков добряк выискался, — тихо пробурчал Е Мянь.
Госпожа Цзян с улыбкой качнула головой.
В главном дворе Павильона Нефритовой Лазури ярко горели огни. За воротами поджидали служанки, вытягивавшие шеи и всматривавшиеся в темноту. Завидев свет фонарей, они спешно устремились навстречу. Две из них, хорошо знакомые Е Мяню, откровенно обрадовались его приходу и тут же со смехом принялись взахлёб рассказывать про «Репку» и «Капустку».
«Репка» и «Капустка» были парочкой чёрно-белых кроликов, которых Е Мянь купил на городской улице в прошлом году. Изначально он собирался держать их у себя в дворике Баофэн, но выяснилось, что у Баосюэ аллергия на кроличью шерсть. Тогда Е Мянь с тяжёлым сердцем преподнёс их старшему брату на день рождения. Кто же знал, что эти ушастые бестии, попав в Павильон Нефритовой Лазури, примутся плодиться с невероятной скоростью! Вскоре двор заполнился десятками чёрно-белых крольчат. Выбросить подарок младшего брата Е Цзин не мог, а потому был вынужден отвести под зверинец отдельный дворик и приставить двух служанок для ухода за ними.
Дух от этого крольчатника стоял такой, что господин Е в сердцах не раз осыпал Е Мяня бранью.
Е Мянь сначала проведал новорождённых крольчат и лишь затем вернулся в главные покои. Цзян Наньчу, сменившая парадное платье на просторный домашний наряд, вручила ему бегониевую медную грелку для рук и повела в кладовую.
Там и впрямь рядами стояли полтора десятка сундуков. Четыре из них были опечатаны бумажными полосами с надписью «Мянь».
— Вот эти — твои. Вернёшься в дворик Баофэн, там и отпечатаешь, — указала госпожа Цзян.
— Угу, — вяло кивнул Е Мянь, не выказав особого восторга.
Рядом находились другие сундуки, крышки которых уже откинули. Е Мянь знал, что сноха предлагает ему порыться в них и выбрать понравившиеся вещицы, однако он даже не взглянул в их сторону. Вместо этого он подступил к трём отдельным сундукам, на печатях которых красовался иероглиф «Отец».
Е Мянь без тени смущения сорвал печати и раскинул крышки.
Цзян Наньчу обомлела.
Е Мянь порылся внутри, наугад вытащил несколько тушечниц, нефритовых пресс-папье и свитков с живописью:
— Я возьму вот это.
— Опять озорничаешь? Это же прислано для твоего отца!
— А я хочу именно это, — упёрся Е Мянь. — Всё равно брат не прикладывал описи для каждого двора. Какая разница? Если ты не скажешь, никто и не узнает.
Цзян Наньчу смерила его выразительным взглядом и пальцем слегка коснулась его лба:
— Посмотрю я, как старший брат вернётся да задаст тебе задачку!
Впрочем, она тут же повернулась к стоявшим неподалёку служанкам:
— Заверните всё для четвёртого молодого господина, пусть заберут вместе с остальным.
— А другие сундуки осматривать не станешь? — спросила госпожа Цзян.
— Не хочу, там ничего интересного.
Цзян Наньчу лишь улыбнулась:
— Ну тогда пойдём в покои. Брат велел передать тебе одну вещь лично из рук в руки.
В гостиной Е Мянь открыл шкатулку из красного сандала, переданную снохой, и не удержался от смешка:
— Да что ж это такое! Нынче все решили одарить меня одним и тем же?
— В чём дело? — удивилась госпожа Цзян.
Внутри лежали две кисти семейства Сяо из шерсти дикого горного коня — редчайшее сокровище среди письменных принадлежностей, ведь добыть этот ворс на северных землях варваров невероятно трудно.
— Сегодня днём парень из семьи Вэй тоже прислал мне пару кистей, правда, из соболиного ворса, — объяснил Е Мянь, с хрустом уплетая сочное яблоко.
Цзян Наньчу на мгновение задумалась, а затем произнесла:
— Ваша дружба с сыном канцлера Вэя — дело доброе. Однако подарок слишком уж драгоценный. Нужно найти подходящий повод и отблагодарить его, чтобы в свете не поползли слухи о нашем нечестии и невежестве.
Е Мянь кивнул:
— Я велю слугам подготовить что-нибудь.
— Да что ты там подготовишь? — ласково усмехнулась госпожа Цзян. — Подобные вещи ценны своей редкостью. Отдариваться золотом да нефритом нерасчётливо и безвкусно. Я попрошу своих родных в доме маркиза подыскать пару диковинных предметов. Ты уже взрослый, тебе эти связи в будущем ой как пригодятся.
Е Мянь смущённо почесал затылок:
— Как-то неудобно беспокоить дом маркиза из-за такой мелочи...
— Мы же законные родичи, какая уж тут помеха? О таких вещах не пекись, мы с матушкой обо всём позаботимся. Твоё дело — прилежно учиться.
Проводив Е Мяня, кормилица Ду с некоторой тревогой спросила:
— Молодая госпожа, четвёртый молодой господин забрал вещи господина Е... Если вдруг...
— Не беспокойся, — мягко прервала её Цзян Наньчу. — В дела этих троих — отца и сыновей — нам вмешиваться не следует.
— Слушаюсь, — опустила глаза матушка Ду.
— За ужином ты и сама всё видела. Мянь-гэ хоть и не устроил скандала, да на душе у него кошки скребут. Пусть выместит обиду — экая невидаль, пару безделушек у отца утянул! Дело того не стоит.
— И то правда, молодая госпожа рассудила мудро, — со вздохом согласилась матушка Ду. — Пусть лучше сразу выплеснет досаду, чем станет таить её да копить вражду.
Цзян Наньчу тихо улыбнулась:
— На самом деле Мянь-гэ — душа великодушная и разумная. Помнишь, когда я только вошла в этот дом, мы день и ночь страшились, как бы между братьями не вспыхнула рознь. Опасались, что после его женитьбы дворы переругаются. А нынче видно: напрасно тревожились.
— Вот уж воистину, — вздохнула матушка Ду, подставляя госпоже подушку на мягком диване. — Досталось четвёртому молодому господину... Перенести такую обиду — и ведь ни словом не упрекнул наш двор, ещё и вас до покоев проводил.
— Своим поступком он хотел успокоить наш Павильон Нефритовой Лазури и укротить злые языки слуг.
— Четвёртый молодой господин действительно хорош, душевнее человека не сыскать, — подытожила кормилица.
Цзян Наньчу огляделась на хлопочущих вдали служанок и, прикрыв рот ладонью, шепнула на ухо кормилице:
— Куда лучше своего братца!
— Ах ты озорница! — с шутливым укором качала головой матушка Ду.
Госпожа Цзян лишь озорно подмигнула ей, после чего снова приняла подобающий строгий вид.
Фэнцзинь и Фэнмин шагали впереди, освещая путь фонарями. За ними шествовала целая вереница дюжих служанок, несших сундуки в дворик Баофэн.
На повороте у крытой галереи они столкнулись с небольшой группой людей. Подойдя ближе, Е Мянь разглядел четвёртую наложницу и своего младшего единоутробного брата Е Цяо.
— Четвёртый брат.
— Четвёртый молодой господин.
Е Мянь спокойно принял поклоны от Е Цяо и четвёртой наложницы, после чего слегка наклонил голову, отвечая на приветствие матушки полупоклоном.
— Куда это вы направляетесь, матушка, и ты, пятый брат?
— Мы возвращаемся из Двора Фусан от третьего брата. Носили ему клейкого риса, да побеседовали немного, — ответил пятый молодой господин Е Цяо.
— Я тоже только что от старшего брата. На улице стужа, возвращайтесь скорее. Цяо-гэ, будет время — заходи ко мне в дворик Баофэн поболтать.
Е Мянь кивнул четвёртой наложнице и увёл своих людей.
Четвёртая наложница ещё долго провожала взглядом тяжёлые сундуки, пока Е Цяо не окликнул её, возвращая к реальности:
— Матушка, на что вы так засмотрелись? Пойдёмте скорей, пронизывает до костей!
Наложница тяжело вздохнула:
— Эх, пятый молодой господин... Тебе бы тоже надо почаще сходиться с законными братьями, особенно со старшим...
Е Цяо повесил голову и пробурчал:
— Да как с ними сойдёшься? С четвёртым братом ещё туда-сюда, а старший... Он меня на улице встретит — и то не сразу вспомнит, кто я такой.
Четвёртая наложница лишь закусила губу, не найдя, что ответить.
Хотя заместителю министра Е ещё не исполнилось и сорока, его окружение составляли многочисленные жёны и наложницы, а семейство изобиловало потомством: шестеро сыновей и три дочери. За исключением старшего сына Е Цзина и четвёртого Е Мяня, рождённых законной супругой из рода Цю, остальные дети были от наложниц.
В династии Давэнь побочные сыновья хоть и звались молодыми господами, перед законными наследниками являли собой едва ли не слуг. Из побочных сыновей лучше всего устроился второй: с малых лет он учился вместе со старшим братом, а нынче уехал вместе с ним на службу. Нынче в поместье каждый встречал второго молодого господина Е Юаня с глубочайшим почтением. Но тому и рождение способствовало: его мать, вторая наложница, была приданой служанкой госпожи Цю, а потому и отношение к ней отличалось.
Другое дело она сама — простая дворняжка в доме Е, не имевшая за спиной ни знатной семьи, ни денег, чтобы одаривать слуг. В своё время господин Е приметил её лишь за красивое личико. К счастью, госпожа Цю не отличалась жестокостью, да и третий сын, Е Чэн, уродился толковым: хоть науки ему не давались, в делах он проявлял отменную хватку. Госпожа Цю привлекла его к управлению внедомным хозяйством, и за последние пару лет положение третьего сына укреплялось, отчего четвёртая наложница с пятым сыном смогли наконец вздохнуть свободнее.
Пятая наложница родила лишь дочь, но та уже была помолвлена. Забыв обо всём на свете, мать полностью ушла в хлопоты о приданом второй барышни и ежедневно, не пропуская ни зноя, ни града, являлась к госпоже Цю с изъявлением почтения.
Тяжелее всех приходилось шестой наложнице. Родив сына и дочь, она так и не снискала благоволения господина. Слуги же, как водится, всегда заискивали перед сильными и презирали слабых, а потому жизнь шестого молодого господина Е Мина и третьей барышни была далеко не сладкой.
Подумав об этом, четвёртая наложница вновь тяжело вздохнула. За старшего сына, Е Чэна, душа у неё больше не болела — он своего не упустит. Оставалось лишь надеяться, что и её Цяо-гэ...
С этой мыслью она ускорила шаг. В ближайшие дни надо сшить для госпожи побольше обуви да чулок, а там, глядишь, удастся замолвить словечко — устроить Цяо-гэ в Императорскую академию.