С грустным разочарованием Лу Личжэн провожал взглядом силуэт Е Мяня, скользивший по ледяной глади. Тот ещё не успел скрыться за снежным валом, как навстречу ему высыпала компания приятелей. Е Мяня тут же утянули играть в стрельбу из лука на коньках. В меткости он явно уступал остальным — стрелы летели мимо цели, но его это ни капли не огорчало. Сидя прямо на снегу, он хохотал во всё горло, пока подсевшие товарищи со смехом засыпали его пушистыми хлопьями.
Занятие вел доктор Сюэ: он мерно покачивал головой перед кафедрой, но Лу Личжэн не слышал ни единого слова. Всю вторую половину дня юноша то и дело приоткрывал створку окна и украдкой косился во двор. Там кипела весёлая, беззаботная жизнь. Причём Е Мяня он узнавал мгновенно: тот, кого обступала шумная гурьба, заведомо оказывался именно им.
На льду больше дюжины учеников выстроились в длинный «паровозик», держась за плечи друг друга. Е Мянь, задававший тон во главе этой живой цепи, постепенно набирал ход, описывая всё более стремительные круги вдоль снежной ограды. Самые трусливые вскрикивали от страха, а остальные улюлюкали и свистели, заходясь от восторга.
Лу Личжэн наблюдал за этой забавой разинув рот; мыслями он давно уже примкнул к хвосту их шумной вереницы. И тут кто-то в середине цепи сбился с ритма — «дракон» мгновенно разорвался надвое. Задняя половина с грохотом рухнула, образовав кучу-малу из семи-восьми человек. Личжэн не удержался, ойкнул и задорно расхохотался вслед за веселящейся во дворе гурьбой.
— Лу Личжэн!
Опомнившись, юноша испуганно вжал голову в плечи. Доктор Сюэ у кафедры таращился на него округлившимися глазами, его седая борода гневно вздрагивала, а сокурсники, уткнувшись в столы, еле удерживали смех.
— В угол! Живо!
Понурив голову, Личжэн поплелся в самый конец учебного класса. Ван Лянь, сидевший на задней парте, состряпал ехидную гримасу и подмигнул:
— Так тебе и надо!
Его сосед прыснул. Личжэн метнул в их сторону уничтожающий взгляд, но сделать ничего не мог.
Учеников Двора Южных Замыслов с самого первого дня жалеть не приходилось: столичные отпрыски знатных семейств держались надменно и откровенно их чуждались. Их не то что в игры не принимали — на них и взглянуть по-человечески не удостаивали. Сами приезжие делали вид, будто им всё равно, хотя на душе, разумеется, было кошачье скребенье.
И кто бы мог подумать, что после той недавней стычки Личжэн вдруг сойдётся с Е Мянем — первейшим заводилой Двора Процветания и Знамений? С тех пор каждые три-четыре дня от него присылали то диковинные безделушки, то вкусности. О Е Мяне в академии ходила дурная слава, но к Личжэну он относился с удивительной теплотой. Узнав, к примеру, что тот души не чает в засахаренных ягодах боярышника, он превратил снеговика во дворе Южных Замыслов в своеобразную мишень: каждый вечер после занятий в снежную фигуру втыкали целое кольцо алых шпажек. Забавное и милое зрелище стало местной достопримечательностью.
Не в силах съесть всё один, Личжэн делился сладостями с товарищами по двору. И надо же им быть настолько неблагодарными! Уплетали его угощения — и сами же исходили желчью да завистью.
* * *
Накатавшись, Е Мянь повел Вэй Анъюаня, Ли Чжао и остальную компанию в Башню Собирания Изящностей пить имбирный отвар. Выложившись на морозном воздухе до седьмого пота, недолго было и подхватить простуду. Высотам древнекитайской медицины Е Мянь не доверял вовсе, оттого и старался беречься при каждом удобном случае.
Жуань Юньшэн, держа в обеих руках пиалу, беззаботно расхохотался:
— Так тебя во Дворе Южных Замыслов вот так за милую душу щелкнули по носу, и ты солоно хлебавши вернулся обратно?
Е Мянь и сам пребывал в досаде, потому ответил довольно резко:
— А что мне оставалось? Не успели мы и словом перекинуться, как я уже оказался в проигрышном положении. Не вставать же мне было перед ним на колени, чтобы переругиваться!
Юньшэн с улыбкой качнул головой:
— Титул удельного князя Жуннань ему пожаловали буквально на днях, и ты — надо ж такому случиться — первейшим с ним столкнулся. Только вот почему он не пошел учиться в Высшую школу вместе с августейшими принцами, а заявился к нам в Императорскую академию?
Ли Чжао, которого жгучий имбирь заставил высунуть язык, вмешался в разговор:
— Отец сказывал, будто прошение старшей принцессы о даровании титула Чжуан Сюю легло на стол Его Величества еще несколько лет назад. Да только Государь всё это время тянул и не давал хода бумаге.
— С чего бы вдруг?
— Всё из-за давнего разлада, до сих пор таит обиду.
Вэй Анъюань терпеливо принялся объяснять:
— Из всех десятерых с лишним детей покойного Императора законная старшая принцесса была его любимицей. Но когда пришла пора выбирать супруга, она упёрлась на своём: вынь да положь ей в мужья сына соляного торговца из Цзиньлина, которого она видела лишь мельком! Как Государь мог согласиться на такое? Сколько бы ей ни подсылали в женихи знатных да статных юношей из самых благородных родов, она на них даже не смотрела. В конце концов покойный Государь уступил, да только тот купеческий сын оказался до того дерзким, что отказался ехать в столицу и становиться господином консортом! Вместо этого он потребовал, чтобы принцесса сама переехала к нему в Цзиньлин. Разгневанный Император вознамерился казнить дерзкого смертного, но старшая принцесса будто с ума сошла: двое суток простояла на коленях перед дворцом, угрожая лишить себя жизни.
Е Мянь слушал всё это, словно увлекательный любовный роман из книжной лавки, и с изумлением поцокал языком:
— И чем всё закончилось?
— А тем и закончилось, что она уехала в Цзиньлин и выстроила там собственную резиденцию. Вот только этим поступком она разбила сердца и покойному Государю, и Вдовствующей императрице. Спустя пару лет прежний Император тяжело заболел и скончался, а Вдовствующая императрица возложила всю вину на консорта. Ныне правящий Государь — родной брат принцессы — разумеется, не смел перечить матери и не утверждал титул для Чжуан Сюя.
— Но почему же тогда буквально на днях, стоит ему приехать во дворец, как ему тут же пожаловали титул удельного князя?
Вэй Анъюань лишь растерянно покрутил головой:
— И не просто титул «Жуннань»! Ему отрезали богатейший удел, ничуть не уступающий владениям августейших принцев, да ещё и пять тысяч дворов в кормление.
— Ого! — ахнул Ли Чжао. — Экое щедрое благоволение! Что же стряслось? Раньше-то от них воротили нос: отец рассказывал, будто подарки к Новому году из Цзиньлина дворец из года в год отсылал обратно. С чего бы вдруг такая небывалая монаршая милость?
Е Мянь подпёр щеку ладонью и задумчиво погладил гладкий подбородок:
— А вы помните, как мой братец в своё время побывал на императорском приёме и заслужил небывалую похвалу Его Величества?
— Ещё бы не помнить! — Ли Чжао хлопнул ладонью по столу. — Неужто этот Чжуан Сюй и впрямь так хорош собой, как про него болтают, и может соперничать с господином Дуаньхуа?
Слова Е Мяня мгновенно разжгли общую любознательность. Даже Вэнь Сюнь, доселе уплетавший сладости, отложил лакомство и уставился на приятеля во все глаза; на его лице было написано нетерпеливое ожидание свежих сплетен.
Е Мянь нахмурился, некоторое время размышлял и со вздохом, крайне неохотно выцедил:
— Если брать в расчёт исключительно внешность... пожалуй, он ничуть не уступает.
Присутствующие изумлённо переглянулись. Из-за дружбы с Е Мянем им доводилось не раз видеть Е Цзина, и они отлично знали, насколько безупречной и возвышенной красотой тот обладал. Коли уж сам Е Мянь признал, что тот «не уступает», стало быть, молодой удельный князь Жуннань и впрямь представляет собой нечто изрядное.
Вдруг Е Мянь фыркнул, подавив смешок:
— Кто бы мог подумать, что всё венценосное семейство до такой степени неровно дышит к яркой личине! Стоит кому-то родиться красавцем — и ему прощается абсолютно всё. Взгляните хоть на отношение Государя к моему брату и Чжуан Сюю, хоть на любовь старшей принцессы к тому соляному торговцу!
— Тсс! — Ли Чжао испуганно замахал руками, порываясь прикрыть ему рот. — Замолчи, ради всех святых, умоляю тебя, предрешённый ты наш!
* * *
И хотя Е Мянь поутру остался в полном конфузе, когда его со стыдом выдворили из Двора Южных Замыслов, к вечеру от досады не осталось и следа. Ему было попросту некогда предаваться унынию: на следующий день назначались десятидневные испытания в Императорской академии, и ему предстояло зубрить всю ночь напролёт.
Недаром народная мудрость гласит: перед боем и тупой клинок точат! Из своего богатого прошлого опыта Е Мянь отлично помнил: в предметах, где требуется зазубривание, достаточно за двенадцать часов до экзамена как следует «прогнать» материал. Благодаря кратковременной памяти блестящего результата, может, и не добьешься, но уж насмарку работа точно не пойдёт. Правда, сразу после сдачи всё вылетает из головы без остатка...
Поскольку господин не ложился, служанкам из Дворика Баофэн тоже спать не полагалось. Обычные свечи сменили на толстые, с младенческую руку, способные гореть до самого рассвета. В курильницу подсыпали бодрящий фимиам с мятой, а на кухне дежурили две служанки, следившие за тем, чтобы ночные закуски и горячий чай подавались без задержек.
Завернувшись в старую кафтанную кофту из резного шелка, Е Мянь с пресерьёзным видом восседал за письменным столом. На лоб он повязал ярко-алый шелковый повойник, на котором Баохэ по его просьбе вышила черными нитями заветное: «Удача на каждом испытании».
Под утро старшие служанки совсем выбились из сил и засыпали на ходу. Они по очереди подливали чай да подправляли фитили в светильниках, а свободная минутка позволяла ненадолго прильнуть к кушетке.
Баохэ, прикрывая рот ладонью, сладко зевнула и прислонилась головой к плечу Баосюэ:
— И откуда только у нашего молодого господина столько сил берётся?
Баосюэ взглянула на маленького хозяина, который с упоением мерно качался из стороны в сторону и нараспев бубнил заучиваемый текст, и лишь беспомощно вздохнула.
Наутро Е Мянь забрался в экипаж с тёмными кругами под глазами, однако пребывал в бодром и даже несколько приподнятом расположении духа. В своей прежней жизни он вёл себя точно так же: перед каждым экзаменом в нём будто вспыхивал фонтан энергии. Впрочем, ещё тогда он где-то вычитал, что легкое волнение и азарт лишь помогают работе мозга, а потому не видел причин бороться с этой привычкой.
Испытания неизменно начинались с проверки памяти — наизусть. Е Мяню это было только на руку: ночные труды пока ещё свежими впечатлениями лежали у него в голове.
* * *
Обстановка на академических испытаниях царила весьма суровая. Едва ученики Двора Процветания и Знамений собрались вместе, как распорядитель дисциплинарного отдела погнал их к месту проведения экзамена. У входа вытягивали жребий; им досталась комната под номером «У-Дин». Е Мянь вместе со своими сокурсниками и воспитанниками двух других дворов, вытянувшими тот же номер, переступил порог испытательной палаты.
В каждом помещении восседали пятеро экзаменаторов. Двое из них — чиновники, присланные ведомством ритуалов, — восседали во главе стола и с суровым видом поглаживали бороды, не допуская и тени улыбки.
Едва глава дисциплинарной службы объявил о начале проверки, в зале воцарилась гробовая тишина. Учеников поочерёдно вызывали к столу, где экзаменаторы наугад указывали на отрывок из канонического текста.
Если во время чтения наизусть кто-то заминался слишком долго или не мог продолжить даже после единственной подсказки, ему неминуемо выставляли низший балл — «Дин», что означало полный провал. Мало того что эту позорную отметку безжалостно вносили в личную ведомость, так ещё и распорядитель дисциплинарного отдела тут же отсчитывал провинившемуся весомые удары медной линейкой по ладоням.
Срам да и только!
После того как в самый первый раз Е Мяня на глазах у всех отлупили так, что из глаз брызнули слёзы, он навсегда зарёкся относиться к зазубриванию текстов спустя рукава.
Воспитанникам Двора Процветания и Знамений выпало отвечать третьими. Е Мянь покорно стоял в строю среди притихших, удручённых приятелей, намыливая про себя вчерашние ключевые места и с опаской посматривая на тяжелую медную линейку в руках дисциплинарного смотрителя.
Без труда повторив в уме два самых важных отрывка, он слегка перевёл дух, как вдруг у него в животе оглушительно заурчало. Помещение погрузилось в тишину, и стоявшие подле него ученики не удержались от смешка.
— Это еще что такое?! Соблюдайте тишину! — вполголоса рявкнул дисциплинарный смотритель, задерживая строгий взгляд на юноше. — Е Мянь! Опять ты затеваешь проказы?!
— Ничего я не затеваю... — удручённо пробормотал Е Мянь, скривив бровки домиком.
Поутру он даже не прикоснулся к еде: заучив материал, он побоялся есть, ведая за собой грешок — стоит плотно позавтракать, как наваливается дремота, и вся наука мигом выдувается из головы...
Наконец настал черед Е Мяня. Ему выпала пятая глава из канонического трактата «Великое учение» — «Об искренности помыслов». И надо же такому случиться: именно этот раздел он вчера разбирал особенно въедливо! Ликуя в душе о том, что проходной балл у него в кармане, Е Мянь заметно расслабился. В его миндалевидных глазах заплясали весёлые искры, и он, мерно покачивая головой, громко и выразительно заговорил:
— Слова «искренность помыслов» означают отсутствие самообмана...
Ближе к развязке он пару раз споткнулся, однако справился сам, без подсказок со стороны экзаменаторов. Едва отзвучало последнее слово, главный судья задумчиво погладил седую бороду и взглянул на испытуемого. Е Мянь не упустил случая и подарил чиновнику в меру скромную, лишенную угодничества и безупречно выверенную улыбку. Проверяющий на мгновение обомлел, а затем и сам едва заметно улыбнулся и уверенным взмахом кисти вывел в ведомости отметку «И» — вторую по достоинству.
Когда Е Мянь с лёгким сердцем удалился, сидевший подле него наблюдатель изволил удивленно вскинуть бровь:
— Отчего же вы завысили оценку на целый разряд? Под конец-то он запинался, от силы на «Бин» тянет.
Главный экзаменатор добродушно усмехнулся:
— Собой уж больно пригож да мил. Не то что прочие: выходят ко столу, будто на эшафот, да с такими скорбными минами, что смотреть тошно.
Инспектор спорить не стал и лишь приглушенно хмыкнул. Экая невидаль — обычное десятидневное испытание в Императорской академии! Коли у экзаменатора возникла сиюминутная симпатия, крохотная поблажка бедствия не учинит.
Лишь стоявший рядом смотритель учебного двора с досадой качнул головой и пробормотал:
— Тот юнец — родной младший брат господина Дуаньхуа. Как ему не быть пригожим?
— Вот...