Когда Е Мянь вышел из восточного покоя, его отец, заместитель министра Е, как раз окончил изъявлять почтение старой госпоже и присел в кресло-чань. Старшая невестка, госпожа Цзян, тут же поднялась и вместе со служанками отправилась заваривать чай.
От прежней непринуждённости в горнице не осталось и следа. Слуги, кроме тех, что хлопотали у стола, замерли вдоль стен, опустив долу взоры, строгие и смирные.
— Мянь-эр приветствует родителя. Почтительнейше желаю вам здравия.
Е Мянь склонился перед отцом в глубоком поклоне.
— Это ещё что за вид?!
Воздух в горнице вмиг загустел. Е Мянь, не успев распрямиться, услышал недовольный, суровый голос своего дешевого батюшки и в замешательстве поднял голову.
Заместителю министра Е едва исполнилось сорок: светлолицый, ухоженный, статный. Но сейчас его лицо окаменело. Наблюдая за озадаченным выражением законного сына, он распалялся всё сильнее:
— Едва переступил порог Императорской академии, а уже сдёрнул венец, снял браслеты! Перед родной бабушкой предстал растрёпанным, в неподобающем виде! Есть в тебе хоть капля почтения к правилам?!
Е Мянь лишь мысленно фыркнул. Ладно, волосы распущены, с этим не поспоришь. Но где же тут «неподобающий вид»? Когда ты человеку не по душе, он к любому пустяку придерётся!
Губы парня сжались. Он не стал оправдываться — только опустил голову чуть ниже, скрывая выражение лица.
Старая госпожа Е, глядя на внука, понурого, точно побитый морозом баклажан, рассердилась:
— Я его родная бабушка. Что плохого, если подле меня дитя расслабится?
— Матушка, — заместитель министра беспомощно качнул головой, — кабы он только при вас проявлял вольность...
— Полно! — Старая госпожа перебила сына взмахом руки. — Едва ступил на порог — и сразу отчитывать. Дай мальчику хотя бы поужинать спокойно!
Заместитель министра тяжело вздохнул:
— Матушка, вам нельзя и дальше во всём ему потакать! Посмотрите на него: ни малейшего понятия о порядке! В семь лет Цзин-гэ был куда благоразумнее.
Чайная чашка со звонким стуком опустилась на стол.
— Вот как? Значит, это я, старуха, испортила Мянь-гэ?
Госпожа Цю от неожиданности вздрогнула, поспешно пересадила себя ближе к свекрови и принялась гладить её по спине, успокаивая дыхание, попутно бросая на мужа отчаянные знаки.
Е Хэн тут же поднялся с места:
— Матушка, сын не то имел в виду!
Задетое самолюбие старой госпожи разгорелось не на шутку:
— Господин заместитель министра нынче волею наделён великой, куда мне, старухе, перечить! Нынче же перед тобой вину признаю. — Она повернулась к служанке: — Юнь-эр, на колени!
Стоявшая неподалёку Юнь-эр мгновенно опустилась на пол, прижавшись лбом к холодным плиткам.
— Матушка, к чему это? — испуганно запричитал Е Хэн, видя, что дело принимает скверный оборот.
— Волосы Мянь-гэ я велела Юнь-эр распустить. И браслеты снять тоже моя воля была! Родная мать тебе кланяться с извинениями не станет — а не то цензоры при дворе прознают, да тебя же и допекут, скажешь, из-за меня. Пусть Юнь-эр за меня вину искупит! — Старая госпожа холодно усмехнулась. — Отныне к воспитанию Мянь-гэ я и пальцем не притронусь. Воспитывайте сами, посмотрим, выйдет ли из него второй Цзин-гэ!
От этих слов у Е Хэна и госпожи Цю земля ушла из-под ног. Супруги дружно опустились на колени; слуги в горнице замерли, боясь даже вздохнуть.
Е Мянь, вздохнув, тоже опустился на колени. На коленях подполз к старушке, обнял ее за ноги и прижался щекой к её коленям.
— Бабушка... — проговорил он со всей жалкостью, на какую был способен.
— Чего тебе? За отца просить собрался? — сурово спросила старая госпожа.
— Нет...
"Не охота мне смотреть, как из-за меня матушка страдает".
У старой госпожи дёрнулся уголок глаза. Ей стоило немалых усилий не влепить этому непутёвому подзатыльник. Заметив, что сын всё ещё сидит, уткнувшись головой в пол, она подала внуку знак глазом.
— Внук проголодался.
Госпожа Цю тут же подхватила:
— Матушка, не терзайте сердце, а не то кто же о Мянь-гэ позаботится? У него ведь с детства здоровье нежное, чуть трапезу задержишь — животом страдает. — Она приложила платок к глазам.
Старая госпожа недовольно ворчала:
— А ты не боишься, что я его совсем избалую?
Мостик к примирению был наведен. Госпожа Цю немилосердно ужалила мужа за бок.
— Матушка, сын виноват, — смиренно проговорил Е Хэн, склонив голову.
Е Мянь тихонько потянул бабушку за рукав, украшенный шитьём с журавлями.
— Ладно, поднимитесь, — вздохнула старая госпожа, отпив чаю. — Отец учит сына — то законами предписано. Больше я в ваши дела мешаться не стану. Стара я стала. Желаешь наказать — веди к себе в кабинет да брани сколько душе угодно, а в моей Обители Долголетия и Облаков шум не поднимай.
— Сын оплошал. Негоже было перед матушкой голос повышать.
— Разошлись, разошлись, — махнула рукой старушка. — Юнь-эр, встань. Сходи узнай, готова ли трапеза у старшей снохи.
Госпожа Цзян отличалась редким умом. Едва свекор начал бранить Е Мяня, она бесшумно ускользнула в столовую и распоряжалась служанками.
Вскоре госпожа Цю помогла старой госпоже перейти в обеденный зал. Госпожа Цзян с приветливой улыбкой, будто ничего не случилось, подала кушанья.
За едой Е Мянь с невесткой разыграли настоящий спектакль, перебрасываясь шутками, и вскоре старая госпожа уже оттаяла и улыбалась.
Атмосфера наконец смягчилась.
Госпожа Цю с одобрением кивнула невестке.
— А Цзин-гэ когда возвращается? — спросила старая госпожа, пожалев сына, у которого кусок в горло не лез.
Нахмуренные брови Е Хэна наконец разгладились:
— Нынче пришла весточка от Цзин-гэ. Пишет, что разбирательство по делу завершено, осталось лишь составить бумаги и можно отправляться в путь. По моим расчетам, чуть больше месяца — и будет дома.
Е Мянь мысленно закатил глаза. Отец расцветал теплой, прямо-таки елеем мажущей улыбкой лишь тогда, когда речь заходила о старшем сыне.
— Неужто? Вот радость-то! — просияла старая госпожа. — Жена Цзин-гэ, тебе пора готовиться к встрече. В его кабинете пусть каждый день курят фимиам Древесного Мёда, да вели приготовить сушёных листьев помело для овевающей ванны. Мужчина с долгой дороги должен смыть с себя всю дорожную скверну.
— Слушаюсь, бабушка, всё исполню, — смущённо улыбнулась сдержанная обычно госпожа Цзян.
— Цзин-гэ впервые так надолго покинул дом, да ещё уехал в такую даль, — вздохнула старая госпожа. — Впрочем, отныне вы сами со всем справитесь, а коль замешкаетесь — у свекрови спроси, она толк знает.
— Чему умею, тому матушка обучила, — улыбнулась госпожа Цю.
— Обе вы у меня добродетельные, — с одобрением молвила старушка. — К слову, помнится, на днях тот мальчишка Сян Жун прислал два воза золотонитьевого угля? Вчера испробовала — и впрямь хорош, нашему сребристому инею не чета. Вели отдать полвоза Цзин-гэ, к его приезду в покое ещё холодно будет.
— Матушка, я ещё вчера распорядился, — улыбнулся Е Хэн.
— Вот и ладно. А в Двор Обильного Богатства к Мянь-гэ сколько отвезли? Полвоза ему вряд ли хватит, мальчик зябкий, угля жжёт много.
— Э-э... — Е Хэн замешкался.
Е Мянь про себя зло усмехнулся и продолжил молча уплетать яства.
Улыбка на губах старой госпожи начала таять. Госпожа Цю и госпожа Цзян переглянулись с нехорошим предчувствием.
Е Хэн, виновато улыбаясь, пояснил:
— Вчера вам доставили один воз, а оставшееся я велел отвезти в Павильон Нефритовой Лазури, к Цзин-гэ. Мянь-гэ и так расходует уголь без меры, к чему переводить на него столь драгоценную вещь...
Старая госпожа перебила его жестким взмахом руки:
— Ешьте. И молчите.
Госпожа Цю едва не закипела от досады и гнева. О такой мелочи, как распределение угля, она, как хозяйка дома, даже не ведала! Кто бы мог подумать, что муж сам решит вмешаться в домашние дела?
Госпожа Цзян сгорала от стыда. Лицо её залила краска, она до судорог сжала в кулаке платок. Лишь когда стоящая за спиной кормилица слегка коснулась её плеча, сноха взяла себя в руки. Золотонитьевый уголь — вещь и впрямь редкая, его везут из заморского царства Сифань, и за пределы дворца он попадает в малых количествах. Но как бы он ни был ценен, отбирать долю младшего шурина — стыд-то какой! Если прознают в родном доме Цзян, куда деваться от позора?!
Цзян Наньчу корила себя за несмотрительность: вчера, когда слуги докладывали, надо было спросить подробнее! Она бросила быстрый взгляд на Е Мяня, но тот как ни в чём не бывало уплетал батат в сахаре, раздувая щёки, точно хомяк.
Атмосфера за столом снова стала ледяной. На сей раз Е Мянь спасать положение не намеревался. Не нанимался он работать пожарным! С какой стати ему каждый раз тушить глупости, которые отец творит в Обители Долголетия?
В итоге у всех разболелись животы от напряжения. У Е Мяня, правда, от усердия — стряпня сегодня удалась на славу.
После трапезы госпожа Цзян подала свекрови и бабушке воду для полоскания и чай. Посмотрев на натянутые лица, она поняла, что задерживаться не стоит, и попрощалась.
Старая госпожа и госпожа Цю велели ей быть осторожнее на скользкой от темноты дороге и дали в помощь служанкам пару фонарей.
Е Мянь одним махом осушил чашку, утер губы и обратился к снохе:
— Старшая невестка, я провожу.
Все с удивлением уставились на него.
— В прошлый раз тебя пугнула чёрная кошка, помнишь? Сегодня я буду твоим защитником.
Госпожа Цзян прикрыла рот платком, сдерживая смех:
— Со мной сонмище служанок, к чему мне защита такого малыша?
Е Мянь, не смутившись, натянул поданную накидку-плащ:
— Малыш не малыш, а всё ж мужчина! Вокруг тебя одни бабы да девки: испугается одна — поднимется визг на весь двор, страшнее той кошки.
Все невольно улыбнулись. Госпожа Цю погладила сына по голове:
— И впрямь, наш Мянь-гэ совсем взрослым становится.
Е Мянь увернулся:
— Не гладьте по голове, а то не вырасту!
Е Хэн откашлялся и бросил жене:
— Пошли кого-нибудь за Фэнцзинем. Пусть ждёт у Павильона Нефритовой Лазури.
— Зачем это? — насупился Е Мянь.
— Посветит тебе фонарём до Двора Обильного Богатства. На дворе тьма хоть глаз выколи, — неловко проговорил отец.
— Не надо. Сноха выделит мне слугу с фонарем. Фэнцзинь только-только привёз меня из Императорской академии, на улице стужа лютая, нечего его гонять.
— Нашёл кого защищать — холопа! — Е Хэн вспыхнул было, но вовремя сдержался.
— Своих людей я всегда защищаю, — отрезал Е Мянь.
В душе всё же клокотало раздражение, и он не сдержался.
Госпожа Цзян, уже одетая, отвесила легкий поклон и поспешила вслед за Е Мянем.
Е Хэн остался сидеть, глотая застрявшую в горле желчь.