От усадьбы Е до Императорской академии было рукой подать — не больше того времени, пока догорает палочка благовоний.
Когда Е Мянь забрался в повозку, небо едва начало сереть. Сидевший внутри на коленях служка помог молодому господину устроиться поудобнее, сунул ему в руки позолоченную шарообразную грелку со свежими углями и заботливо подоткнул полы тяжелой собольей накидки.
Е Мянь лениво прикрыл глаза, откинувшись на деревянную стенку. Слуга, одиннадцатилетний Фэнцзинь, тут же ловко открыл потайной ящичек сбоку и достал завернутые в промасленную бумагу мясные лепешки. Внутри ниши стояла жаровня, так что угощение все еще исходило аппетитным паром.
Отогнув край бумаги, мальчишка поднес лепешку к самым губам юноши:
— Четвертый молодой господин, лепешки сегодня на диво хороши! Начинка — нежнейший фарш из грудки и печени молодого голубя. Отведайте кусочек!
Е Мянь лениво приоткрыл один глаз:
— А тебе-то откуда знать? Стянул одну тайком?
Фэнцзинь был на два года младше своего господина и прекрасно понимал, что тот просто подшучивает. Ничуть не робея, он хихикнул:
— Как можно, господин! Узнай управляющий Ню — мигом бы мне все губы отбил. Это тетушка Лю с кухни по секрету шепнула.
Е Мянь зевнул, взял лепешку, откусил кусочек и кивнул мальчишке:
— Сам тоже поешь. Только смотри, чтобы никто не видел.
— Благодарю за милость, четвертый молодой господин!
Фэнцзинь расплылся в широкой улыбке, схватил лепешку и, забившись в дальний угол повозки, принялся с аппетитом уплетать.
Е Мянь лишь усмехнулся. Мальчишка ему искренне нравился: и лицом пригож, и сметлив, без лишней робкой угодливости. А главное — когда над самим Е Мянем сгущались тучи, этот малый без малейших колебаний помогал плести небылицы, чтобы морочить голову строгому родителю. Смелости ему было не занимать.
Стоило юноше проглотить пару увесистых лепешек величиной с ладонь и запить их глотком горячего чая, как повозка уже подкатила к Академии.
Сегодня был первый учебный день после новогодних праздников. На площади перед главными воротами царило невообразимое оживление, а вдоль мощеных синим камнем улиц выстроились бесконечные вереницы экипажей. Повозка дома Е намертво застряла в заторе. Е Мянь приподнял занавеску и выглянул наружу. Затор впереди был почище утренней давки в метро в его прошлой жизни. Недолго думая, он велел кучеру прижаться к обочине.
Едва возница натянул вожжи, Е Мянь, не дожидаясь, пока слуга соскочит и подставит скамеечку, сам ловко выпрыгнул из экипажа.
По уставу Академии ученикам строго запрещалось приводить с собой слуг. Подхватив ранец с книгами, Е Мянь зашагал вперед. Фэнцзинь припустил следом, порываясь донести сумку хотя бы до входа, но юноша с досадой отмахнулся и прогнал его обратно к повозке.
Мальчишка остался стоять на месте. Посмотрев вслед удаляющейся фигуре своего господина, а затем на изнеженных сыновей других знатных семей, которые под руки слуг чинно спускались на землю, он тяжело вздохнул. На душе у него сделалось до крайности сиротливо: хозяин опять оставил его без дела.
Императорская академия поражала масштабами и величием. Снаружи высились массивные ворота, покрытые киноварным лаком, украшенные сорока девятью медными заклепками — семью рядами по семь штук. Над ними красовалась покрытая золотом доска с каллиграфической надписью, начертанной рукой самого основателя династии Давэнь.
Главные Ворота Собрания Мудрецов распахивались лишь дважды в день — в утренний час Дракона и вечерний час Петуха, дабы впустить и выпустить столичных учеников и наставников. В остальное время они оставались наглухо закрытыми, и какой бы высокий пост ни занимал сановник, возле стен Академии он был обязан покинуть паланкин и пройти внутрь пешком через боковую калитку.
Больше всего Е Мянь ненавидел здешние сквозняки. Высоких построек вокруг не было, и пронизывающий зимний ветер гулял на полной свободе, пробирая до самых костей и полосуя щеки ледяными лезвиями. Прижимая к себе ранец, юноша торопливо миновал Ворота Собрания Мудрецов, пересек по центральной оси вторые ворота — Юнгуан — и, петляя по крытым галереям направо, наконец добрался до своего учебного двора — Двора Процветания и Знамений.
Обучение в Академии длилось четыре года. Первый год именовался ступенью «Ци» — Началом, второй — «Сю», Совершенствованием, третий — «Чжи», Постижением, а четвертый — «Кунь», Земным Знамением. Поступать сюда юноши могли в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет во время осеннего набора.
Само собой, далеко не каждый имел право переступить этот порог. Если твой отец носил чин не ниже младшего шестого ранга, тебя могли напрямую представить на рассмотрение надзирателей Академии, и после формальной проверки ты зачислялся на учебу — это звалось поступлением по покровительству. Для остальных путь тоже не был закрыт: за десятилетия мира правящий дом Давэнь взрастил немало талантов. Отпрыски простых семей, окончившие уездные школы и отличившиеся как нравом, так и способностями, получали рекомендацию от местных властей. Академия устраивала для них строгие испытания, отбирая ежегодно три сотни лучших из лучших. Таких счастливцев называли избранными студиозусами.
Сам Е Мянь учебу люто ненавидел. До своего перемещения он только-только пережил каторгу выпускного класса школы, но так и не успел вкусить ни единого дня обещанной свободы и беззаботной студенческой жизни — судьба зашвырнула его в этот мир, заставив вставать ни свет ни заря, едва запоют первые петухи.
И чем раньше приходилось подниматься, тем чернее была его ненависть ко всему сущему.
В его Дворе Процветания и Знамений числилось ровно двадцать человек, и все они были сыновьями знатных сановников, поступившими по привилегии рода. Всего таких двориков для первокурсников насчитывалось двадцать, тогда как простолюдинов, прошедших суровый отбор, распределяли по шестьдесят человек в группу, занимавших пять отдельных корпусов.
Едва Е Мянь переступил порог классной комнаты, как кто-то озорно завопил:
— Мянь-гэ пришел! Анъюань, отдавай ему скорее эту штуку!
Класс взорвался дружным хохотом. Не обращая на них внимания, Е Мянь сбросил соболью накидку на руки дежурному служке и сразу направился в угол к жаровне отогреть озябшие пальцы. Развеселившиеся юнцы тут же обступили его со всех сторон.
Держа ладони над плетеным бамбуковым кожухом, Е Мянь поднял голову:
— Еще с галереи слышно, как вы тут воете на все лады. Не боитесь, что дисциплинарный смотритель нагрянет и всыплет по первое число?
Законный второй сын генерала Гуйдэ, Ли Чжао, вальяжно развалившись прямо на парте, пренебрежительно фыркнул:
— Явиться к нам во Двор Процветания с проверками в первый же день после праздников? Да у них, видать, шкура чешется от слишком спокойной жизни!
Школяры загоготали. Е Мянь тоже усмехнулся, после чего повернулся к сидевшему в отдалении Вэй Анъюаню, на чьем лице читалось явное недовольство:
— Ну и что ты там припас, раз эти оболтусы от смеха покатываются?
Подростки снова зашептались, предвкушая знатное зрелище. Вэй Анъюань зыркнул на них свирепым взглядом, и смешки мгновенно стихли. Лишь после этого он с недовольной миной швырнул в сторону Е Мяня узкую плоскую шкатулку из резного палисандра. Прокатившись по полу, коробочка замерла у самых ног юноши. Сдерживая раздражение под подначивающие возгласы приятелей, Е Мянь поднял ее и откинул крышку.
Лицо его в то же мгновение перекосило.
Под язвительный гогот толпы Е Мянь вскочил с места, коршуном налетел на Вэй Анъюаня, повалил того на пол и принялся охаживать кулаками:
— Вэй Анъюань, паршивец, туда же — надо мной глумиться?! Это тебе, видно, жизнь слишком сладкой показалась!
Оседланный противником Вэй Анъюань яростно брыкался и сыпал ругательствами, а зрители вокруг лишь в ладоши хлопали от восторга. Отпрыски благородных родов подняли в классе невообразимый кавардак, и лишь когда над Академией гулко прогремел первый колокол, возвещающий о скором начале занятий, драчуны наконец выкарабкались из-под перевернутого стола.
Продолжать буйство никто не посмел. В класс мигом вызвали прислужников, чтобы привести потрепанных господ в порядок. Служки, привыкшие к подобным потасовкам, сноровисто оправили платья и заново завязали растрепавшиеся волосы обоим зачинщикам.
Вэй Анъюань, все еще кипя от злости, потянулся было за валявшейся на полу шкатулкой, но Е Мянь ловко опередил его, перехватил коробочку и спрятал на самое дно своего ранца.
Вэй Анъюань ткнул в него пальцем и зашипел:
— Е-четвертый! А ну верни мою вещицу!
Место Е Мяня находилось аккурат позади. Помотав головой с самым невинным видом, он раскрыл свиток, делая вид, будто погрузился в чтение. Вэй Анъюань уже набрал в грудь воздуха, чтобы разразиться новой тирадой, но стоявший в дверях служка дважды кашлянул, подавая знак: идет наставник! Выхода не было — сердито взмахнув широким рукавом, сын канцлера развернулся к своей парте.
Е Мянь усмехнулся уголком губ, глядя на его насупленную спину, и невольно вспомнил их первое знакомство.
Вэй Анъюань приходился родным сыном левому канцлеру Давэнь, и с первого же дня во Дворе Процветания все вокруг негласно признали его главенство. Сам же Е Мянь тогда только очутился в этом мире и терпеть не мог заносчивых щенков, кичившихся отцовским могуществом. Вэй Анъюаню, в свою очередь, до зубовного скрежета претила вечная надменная ухмылка Е Мяня, глядевшего на всех сверху вниз. Не прошло и недели, как из-за пустячной стычки между ними вспыхнула грандиозная драка.
Впрочем, руководство Академии перед высокими чинами не трепетало. В тот же вечер обоих драчунов оставили под замком, заставив всю ночь на коленях замаливать грехи перед изваянием Святого Мудреца в Зале Назидания Павильона Размышлений и Поступков. В ту ночь и в резиденции канцлера, и в поместье правого заместителя министра финансов до самого рассвета горели огни — от господ до последних слуг никто не сомкнул глаз.
Маленький господин Вэй дрался на кулаках впервые в жизни, а потому ему досталось куда сильнее. К полуночи хмель ярости выветрился из головы Е Мяня, и, глядя на разукрашенную синяками физиономию соседа, он почувствовал укол совести. Как ни крути, а душой-то он был куда старше этого пацана. Чего ради взрослый человек сцепился с сопливым подростком?
Чем дольше Е Мянь размышлял, тем более неправым себя ощущал, так что прямо там, в Зале Назидания, решил принести извинения. Но Вэй Анъюань и слушать его не желал — только метал в обидчика ледяные взгляды-кинжалы, готовый испепелить на месте. По всему было видно: кровная обида затаена на века, и житья Е Мяню больше не будет.
Вот только Е Мянь обладал редкостным бесстыдством. Ничуть не смутившись, он остаток ночи без умолку травил байки, сыпал шутками, корчил рожи и даже спел для юного барчука пару забавных детских песенок из прошлой жизни. Под конец он и вовсе стянул с алтаря Мудреца жертвенную постную лепешку и заботливо подоткнул ее под ноющие колени Вэй Анъюаня вместо подушечки.
Е Мянь был хорош собой, а уж когда пускал в ход свое обаяние, ему не было равных — никто в окружении Вэй Анъюаня не умел говорить так живо и занимательно. А уж когда этот наглец принимался улещивать, устоять не мог никто. Стоило сыну канцлера хоть раз прыснуть со смеху, как вся былая спесь растаяла без следа. Измученный бессонной ночью Вэй Анъюань окончательно сдался и сменил гнев на милость еще до первых лучей солнца. Из дверей Зала Назидания они вышли уже лучшими друзьями, обнимая друг друга за плечи.
Дежурный смотритель дисциплинарного отдела, наблюдавший за всем этим снаружи, едва челюсть не выронил от изумления, но втайне облегченно перевел дух. Мир между мальчишками был лучшим исходом. Если бы сынок премьер-министра уперся и пожаловался отцу на разбитое лицо, резиденция канцлера подняла бы на ноги весь город. И тогда шкуру спустили бы не только с семьи Е, но и со всех академических наставников вместе взятых.
Смотритель тогда преисполнился к Е Мяню искреннего уважения. Поначалу он мысленно уже похоронил дерзкого юношу, но тот доказал, что умеет не только расправлять плечи, но и вовремя склонять голову. А уж его способность намертво вцепиться в человека и умаслить его речами... о ней и вовсе лучше было умолчать.
Наутро, едва переступив порог родного дома, Е Мянь получил от батюшки-замминистра жестокую взбучку, однако в стенах Академии его слава прогремела мгновенно. Еще бы: избить сына самого канцлера, да еще и заставить того признать поражение и побрататься! Так среди учеников первого года обучения взошла звезда нового заводилы, чье имя отныне прочно и навечно обосновалось в списках нарушителей Павильона Размышлений и Поступков.