Щелчок защёлки оконной рамы прозвучал сухо и отчётливо. За стеклом сгущались тяжёлые, свинцовые тучи — вот-вот должен был хлынуть ливень.
Хоукс крепче сжал в пальцах карандаш. Страницы его тетради пестрили хаотичными линиями: витиеватые, густые штрихи переплетались в непроницаемые чёрные пятна, точь-в-точь повторяя сумбур, царивший в его собственной голове. Он медленно поднял взгляд.
Эд, протиснувшись в узкий проём между партой и подоконником, упёрся руками в раму. Мышцы под его форменной рубашкой натянулись; с глухим скрипом деревянная створка поддалась и встала на место. Порыв ветра взметнул плотную ткань штор, на мгновение скрыв его фигуру, но вот ткань опала, открыв точёный профиль с ярко-золотыми волосами, трепетавшими на сквозняке. Из ушей Эда свисали тонкие белые провода наушников — словно сложенные крылья, прижатые к скулам.
Хоукс вновь уткнулся в тетрадь.
На перемене в классе E обычно стоял гвалт, но сегодня атмосфера казалась гнетущей. Учеников пришло заметно меньше, чем обычно, и никто не пытался развлечься или пошутить. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихими движениями Эда.
— В ближайшее время за пределы академии лучше носа не высовывать, — первым нарушил молчание Никола, учебный староста и приятель Дугласа.
Кто-то отвлёкся от экрана смартфона, попытавшись разрядить обстановку:
— Да ладно вам! Неужели всё так строго? Нас что, теперь запрут тут намертво? Я же в нашей столовой со скуки помру!
— Скорее всего, руководство просто опасается за нашу безопасность, — тихо подал голос парень в очках.
— Ну, посидим на комендантском часе, делов-то. Всё уляжется, — пробурчал ещё один ученик. — Вот Айви повезло — её никакие запреты не волнуют. Пока сама не захочет, её никто в упор не увидит!
Девушка, сидевшая возле учительского стола, на миг стала прозрачной, а затем с лёгким раздражением обернулась:
— Преподаватели всё прекрасно видят!
До того как Райт вывел её на чистую воду, она действительно пару раз пыталась прогулять уроки с помощью невидимости. Правда, сработала уловка лишь дважды: куратор Грейе быстро вычислил прогульщицу и во всеуслышание заявил, что на третий раз поставит ей незачёт за семестр.
Ученики сдержанно прыснули, но мимолётное оживление мгновенно угасло.
— Постойте... получается, те, кто сейчас снаружи, тоже не смогут вернуться? — выдохнул кто-то. — Маргарита, Мессия, Райт... Они же все до сих пор в больнице!
Филипп — тот самый парень, который когда-то от одиночества пытался задирать Райта, получил от него взбучку, а в итоге стал его другом, — воодушевлённо поднял телефон:
— А я знаю! Я как раз с ним переписывался.
После того памятного прыжка с восемнадцатого этажа имя Райта Тьюринга гремело по всему «Эдему». Все обитатели общежития, высыпавшие тогда на улицу, своими глазами видели этот безумный трюк. Райт превратился в местную легенду.
Поступив в Эдем только после школьных экзаменов, он всего за три месяца поднял способность до второго ранга — уровня выпускников. Да и история его госпитализации звучала благородно: парень пострадал, защищая академию. Вдобавок высокий, статный, с яркой внешностью — идеальный герой, о котором говорит вся школа.
Филипп, ставший для многих связующим звеном со знаменитым новичком, в последнее время не отбивался от расспросов. И хотя он понимал, что сверстники ищут его общества ради новостей о Тьюринге, ничуть не обижался: в конце концов, именно Райт первым протянул ему руку.
— Райт написал, что скоро вернётся — буквально завтра во второй половине дня, — гордо сообщил Филипп. — А вот Маргарите с Мессией придётся задержаться, их пока не выписывают.
Не успел собеседник вздохнуть, как раздался резкий, режущий слух скрежет ножек стула по полу. Ученики класса E невольно обернулись.
Обычно незаметный Хоукс молча поднялся с места. Опустив взгляд, он прошёлся тяжелым взором по одноклассникам. Ребята, сбившиеся в небольшие группки, в недоумении заморгали. Хоукс поднял голову и на мгновение встретился взглядом с Эдом, который как раз откладывал меловой стиратель на кафедру.
Ни слова не говоря, Хоукс развернулся и пошёл к выходу, даже не обратив внимания на то, что зацепил рукавом пару предметов со стола. Эд тут же отложил тряпку, быстро показал ребятам знак — мол, я за ним присмотрю, — и выскочил в коридор.
Никола, сидевший по соседству с Хоуксом, тяжело вздохнул. Подошедшая Айви со сложным чувством подняла с пола его альбомы. Страницы были сплошь исчерчены беспорядочными, ломаными штрихами. Никола долго вглядывался в эти каракули, но так ничего и не понял.
— Оставь его, — качнул он головой. — Ему сейчас тяжелее всех.
Многие провожали Хоукса сочувственными взглядами. Все понимали причины его угрюмости: Хоукс всегда держался особняком, и только староста Дуглас опекал его и тянул к людям.
* * *
Хоукс шагал быстро, чеканя размашистый шаг. Плотно сжав губы, он метался по территории академии словно подстреленная птица. Яркие пейзажи «Эдема» проносились мимо, не задерживаясь в его помутневшем взоре. В конце концов он остановился у края беговой дорожки, уставившись на пучок сорняков, пробившихся сквозь идеально подстриженный газон.
За его спиной послышались мягкие шаги. К нему подошёл Эд.
Окинув взглядом зелёный ковёр, золотовласый юноша посмотрел на Хоукса и мягко улыбнулся:
— Похоже, скоро пойдёт дождь.
Хоукс молчал. Он вообще редко пользовался словами — за него всегда говорили карандаши и кисти.
Вдруг Эд нахмурился, вглядываясь в его грудь:
— Хоукс... а где твой значок Четырехветвь? Потерял? Я тут как раз оформляю заявку на значки Четырехветвь для Райта и остальных, давай и тебе перевыпустим?
Хоукс слегка вздрогнул. Дуглас тоже когда-то обещался выбить для него этот значок...
Повернув голову, он в упор посмотрел на Эда. В его испытательном взгляде сквозило глубокое, нескрываемое недоумение:
— Раз уж ты и так следишь за мной шаг в шаг, к чему разыгрывать комедию со значком?
Эд застыл. Хоукс не стал ничего объяснять — развернулся и пошагал дальше. На лице Эда мелькнула сложная гамма чувств, но он молча последовал за ним.
Хоукс нероптно шёл по краю стадиона. Сняв очки в чёрной оправе, он смахнул остатки привычного выражения лица. Под нависающим тучевым пологом Эд внезапно осознал: перед ним больше нет того привычного, тишайшего «Хоукса». Старая оболочка спала, обнажив нечто совершенно иное.
Эд сжал губы и медленно выдернул наушники. Остановившись, он произнёс тихим, но ровным голосом:
— Я не понимаю. Дуглас погиб.
На самом деле разум Эда оставался предельно холоден. Он судорожно взвешивал каждое слово, проверяя, соответствует ли оно выбранной маске. Для него в этом не было ничего нового — вся его жизнь состояла из фальши: фарса, который он разыгрывал сам, и лживой любви, которой его одаривали другие. Притворство давно въелось в его плоть и кровь, став частью дыхания.
Сейчас его слова идеально попадали в образ «Эда» — мягкосердечного, стремящегося к справедливости юноши, чистейшего, как само солнце.
Хоукс годами прятался в «Эдеме» незамеченным лишь потому, что Эдем и помыслить не мог о крысе в собственных рядах. Но стоит этой гигантской машине заработать на полную мощность — ничто не укроется от её всевидящего ока. Тем более шпион, несколько раз подряд передававший данные прямо под носом у Эдема.
В глубине души Эда шевельнулась глухая вина: ведь именно из-за действий «Спичечного коробка» Хоукс оказался под ударом. Но разоблачать себя ради спасения лазутчика Эд не собирался. У него оставались собственные цели, ради которых он обязан был удержаться в «Эдеме». Он въестся в само нутро Эдема шаг за шагом — и ни за что не вылетит из игры!
Хоукс замер. На его лице отразилась горькая, невыразимая печаль, но, обернувшись, он смотрел всё так же твёрдо:
— Не понимаешь — и ладно. Люди и не должны понимать друг друга. Я не совершил ошибки. Я до конца стоял за то, что считаю правым.
Он не сводил глаз с Эда. На лице того мелькали растерянность и недоумение, но Хоукс продолжал вглядываться в собеседника, словно пытался что-то окончательно проверить или уловить. Он прекрасно знал: там, куда не достаёт его взор, преподаватели уже заняли позиции. Они уверены в его предательстве.
Вот только колебались ли они по поводу его «пророческого» дара? Хоукс не знал. Но он с ледяным презрением вспоминал, как преподаватели под видом обыска выгребли из его комнаты абсолютно все рисунки.
Каждый раз, представляя, как эти идиоты вешают на стены его эмоциональные выплески и день за днём пытаются разгадать смысл там, где его никогда не было, Хоукс едва сдерживал дикий хохот. Ему требовались все силы, чтобы не расхохотаться им в лицо.
«Предвидение» — удобнейшая ширма для обмана. Но и убирают пророков быстро и безжалостно — лишь бы те не распустили слухи о «будущем», исказив тем самым предназначенный ход вещей.
Но раз эти господа сами признают, что такое «будущее» не должно наступить, с какой стати обвинять Сопротивление в борьбе?
Одно жаль... Удовольствия наблюдать за тем, как они в смертельном страхе гадают над его набросками, у него больше не будет.
Возможно, сегодня он погибнет прямо здесь. А возможно, и нет. Но, по правде говоря, Хоукс жаждал смерти. Умереть здесь было куда заманчивее, чем гнить в плену.
Взгляд Хоукса медленно скользнул по золотистым волосам Эда, опустился к его озадаченному лицу и потонул в ясных, словно чистое небо, глазах. Он вглядывался в него с жадной силой — будто впервые увидел, как тот выглядит на самом деле. В его взоре мешались анализ, сомнение, мгновенная вспышка догадки и, наконец, густая, неразгаданная тайна.
На кого же он смотрел? На Эда? Или сквозь него — на кого-то совсем другого?
Эд чутко уловил этот взгляд... Хоукс словно пытался удостовериться в чём-то невероятно важном.
Внезапно Эд нахмурился. Его способность работала непрерывно, сканируя пространство вокруг, и сердце пропустило удар: сигнал сенсоров сообщил, что преподаватели начали зачистку и вот-вот нанесут удар. Причём самого Эда в курс дела никто не ввёл.
По стадиону прошёл порыв ветра, взметнув полы их одежды. Упали первые тяжелые капли. Одна из них опустилась Хоуксу на лоб и медленно покатилась по коже.
Он разомкнул губы.
— Эд, — тихо позвал Хоукс.
Эд вздрогнул, встретившись с ним взглядом, и замер. Глаза Хоукса буквально пылали.
Сбросив очковую оправу, он смотрел на мир совершенно иным взором. И из его уст прозвучали странные слова:
— Не дай нам расплавиться. Не дай расплавиться себе. И не позволь миру расплавиться из-за тебя.
«Расплавиться? Что за бред?..»
Но додумать Эд не успел. Зрачки его сузились, и он инстинктивно вскинул руку.
Грянул выстрел.
* * *
Райт вздрогнул и вскинул голову. Снятый с вешалки рюкзак зацепил угол лежавшей на краю стола тетради, и та с оглушительным грохотом рухнула на пол.
Райт с досадой улыбнулся собственной неуклюжести. Застегнув молнию на сумке, он наклонился и поднял упавший блокнот.
Пальцы пролистали исписанные страницы. Каких только записей тут не было: глуповатые анекдоты, списки неотложных дел, наброски неуклюжих, далеких от поэзии стихов... По сути, этот блокнот давно превратился в его личный дневник.
Он открыл свежую страницу. С его обычно сияющего лица сошла привычная беззаботность, уступив место глубокой, тяжёлой задумчивости.
«Свет расколот на части,
Падает в брешь меж камнями.
Кто-то следит за мной,
Кто-то мне внемлет,
Кто-то из темной щели шепчет слова.
Я хочу стать ближе,
Я так отчаянно хочу быть ближе...»
— Не выходит, — вздохнул Райт, качнув головой. — Поэзия — не моё.
Сунув блокнот в глубокий карман куртки, он накинул рюкзак на плечи и толкнул дверь комнаты. На пороге стояли родители, собравшиеся проводить его в академию. Увидев их, Райт привычно дурашливо закричил и бросился им на шеи, подмяв обоих под себя. Родители — кто с искренним смехом, кто с наигранным недовольством — обняли сына в ответ. Райт зажмурился от счастья.
А когда он снова разомкнул веки, в его васильковых глазах не осталось и следа дурашливости — только ледяная, выверенная решимость.
— Ну всё, погнали! В школу! — Райт на миг оглянулся на родные стены, отдавая дань последней вспышке тоски, и громко добавил: — Пап! Мам! Как же круто, что вы у меня есть!
Про себя же он дал клятву: он обязан докопаться до истины. Чего бы это ни стоило, он узнает, в каком мире живёт на самом деле.