Заметив подле себя черноволосого человека, Райт вовсе не испытал досады. Напротив, его охватило странное, давнее предчувствие, шептавшее: «Всё верно, именно так всё и должно быть».
Суди он по себе — окажись он на месте Илая, знай заранее, в какую жуткую ловушку тот попал, — он и сам не спускал бы с него глаз. Впрочем, Райт тут же с улыбкой подумал: Илай едва ли дал бы кому-то подобный поворот.
Илай походил на устрицу в толстом панцире — он наглухо замкнулся от внешнего мира, выстроив неприступную броню. Лишь изредка Райту удавалось разглядеть в этой броне едва заметную щель, и тогда в нём просыпалось непреодолимое желание поддеть ее и сантиметр за сантиметром вскрыть.
Илай не подозревал о его присутствии. В тусклом свете луны, укрытый ночным сумраком, он казался чуть менее настороженным, чем обычно.
Райт ни с кем этим не делился — даже с теми, кто был ему ближе всего, с Маргаритой и Мессией. Он ни разу вслух не произнёс главного: для него само имя «Илай» стало синонимом «реальности» и «перемен».
Все эти годы он жил в искусственно сконструированном мире, где ему отвели роль единственного центра вселенной.
Пожилая пара, собиравшая в его раннем детстве сплетни у скамейки; приятели, с которыми он мальчишкой носился по спортивной площадке; подельник, вместе с которым он, замирая от страха перед дежурными учителями, перелазал через забор... В каждом, даже самом незначительном эпизоде его жизни, вероятнее всего, прятался надзиратель.
Райт чувствовал себя паяцем в центре подмостков, вынужденным без перерыва играть на публику. На него падал самый яркий луч прожектора, но именно поэтому он не видел тех, кто сидел в тёмном зрительном зале.
Иной раз он сравнивал себя с малайским слонёнком и дрессировщиком. Пока детёныш мал и слаб, на его ногу насаживают тяжёлую железную цепь, приковывая к колу в клетке цирка. Дрессировщик кормит его, ломает его волю, и идут года. Слонёнок превращается в гиганта, но в его сознании тонкая цепь на лапе остаётся всё той же нерушимой преградой, вырваться из которой невозможно.
Он и был этим самым слоном. Его плоть и разум должны были медленно гнить под присмотром сотен невидимых глаз. Привычка — иногда спасительный бальзам, а иногда смертельный яд, заточающий человеческую душу в невидимую тюрьму.
Неудивительно, что понятие «реальность» сплелось для Райта именно с Илаем. В конце концов, разве не появлялся этот Пророк каждый раз в самый нужный момент?
Появлялся настолько вовремя, что одно его присутствие давало Райту чётко понять: вся та боль и та страшная правда, что свалились на него — не бред и не ложь, а настоящий, жестокий мир. И именно в этом присутствии Райт находил странный, необъяснимый покой.
Кобальтово-синие глаза встретились с бездонным чёрным взглядом.
И всё же всякий раз, принося с собой правду, Илай неизменно приносил и бурю. Девятый вал захлёстывал Райта с головой, грозя потопить его, подчинить чужой воле и заставить добровольно отдать душу.
Они молчали. Ночной прохладный ветер трепал на Райте широкую рубашку, раздувая полы и чуть приоткрывая ключицы. Задравшийся край ткани то и дело касался пуговиц на тёмно-коричневом пальто Илая.
— Похоже, слова утешения тебе не требуются? — Илай чуть склонил голову набок и улыбнулся, а в глубине его тёмных глаз мелькнула тёплая, почти нежная ирония.
— Если тебе хочется сказать нечто подобное... что ж, у меня нет причин тебя останавливать, — Райт пристально посмотрел на собеседника и слегка пожал плечами.
На мгновение снова воцарилась тишина. Их дыхание перемешивалось в чистом ночном воздухе.
— Где мой зонт? — спросил Илай.
Когда он предлагал забрать его, он имел в виду не только дождь, льющийся с небес, но и тот ливень, что бушевал в душе Райта.
Прозрачный зонт слегка накренился в руке Райта. Длинные изящные пальцы крепче сжали рукоять — отдавать вещь он явно не спешил.
— Судя по прогнозу погоды, минут через пятнадцать снова пойдёт дождь, — опустив взгляд, произнёс Райт.
— Что ж, выходит, время возвращать долги ещё не пришло, — Илай чуть изогнул бровь, не выражая ни досады, ни радости.
Прядка золотистых волос соскользнула Райту на лицо. Не сводя глаз с Илая, он медленно улыбнулся:
— Я слышал... нынче ночью сильный ветер. Может быть, нам стоит укрыться под одним зонтом? Он достаточно широк для двоих, мой друг.
«На что он намекал?» — подумал Илай. Предлагал просто встать рядом под куполом от дождя? Или звал стать союзниками?
Илай помедлил, затем поднял руку и нежно смахнул невидимую соринку с правого плеча Райта. Райт мгновенно натянулся как струна, поджав губы от накатившей нервозности. Но прикосновение длилось лишь миг. Илай убрал руку и мягко отказался:
— Как-нибудь в другой раз, мой друг.
«Когда же наступит этот другой раз?» — подумал Райт. Возможно, очень скоро. Вот только захочет ли тогда его «друг» делить с ним один зонт? Впрочем, вслух он ответил столь же мягко и безмятежно:
— Хорошо. До следующего раза, мой друг.
* * *
Палец смахнул экран вверх, задействовав приложение для чтения комиксов. Первым же делом на весь дисплей развернулась огромная заставка — обложка громкого хита последних недель, созданного авторитетным художником, известным под псевдонимом Учитель Мэйли. Это была манхва под названием «Свет Эдема».
Мангака, взявший себе имя «Мэйли» — Прекрасный, — оправдывал его на все сто. Заставочный арт выглядел настоящим шедевром изобразительного искусства.
Полотно буквально взрывалось буйством сочных, слепяще-ярких красок. Экспрессивная палитра и смелая игра контрастов придавали изображению авангардный шик, сразу задавая эстетическую тональность всему произведению.
Отдельного внимания заслуживал безупречный контур: линии были прорисованы предельно чётко, будто подчёркнуты густой тушью, а силуэты персонажей выделялись особой графичностью, усиливая визуальный удар.
В левом верхнем углу изящным вертикальным шрифтом тянулась надпись:
[Райт Тьюринг и его семья (5 лет)]
Райт являлся главным героем «Света Эдема», и фрагмент иллюстрации явно относился к периоду его раннего детства.
На заднем плане раскинулась оживлённая городская улица. По обе стороны дороги теснились лавки и магазинчики. Продавцы за зазывающими лотками, молчаливые прохожие, люди на табуретах у дверей... Каждое лицо вырисовывалось с поразительной детальностью, и глаза абсолютно всех персонажей на заднем плане, казалось, исподтишка следили за тем, что происходило в самом центре композиции.
Маленький золотистоволосый Райт держался за руки взрослых. Его волосы трепал ветерок, а сам он лучезарно улыбался посреди этого пёстрого, сияющего мира.
По бокам от мальчика стояли взрослые — мужчина и женщина. На первый взгляд, их лица тоже светились счастьем, но если присмотреться, изгибы их губ казались жутковато идентичными, словно отпечатанными по шаблону. А вглядевшись ещё пристальнее, можно было заметить едва видимые швы, почти сливающиеся с телесным тоном кожи.
Эти странные тонкие линии придавали арту откровенно зловещий подтекст. Они напоминали не живые черты человеческих лиц, а шарнирные разрезы деревянных марионеток — механические стыки, позволяющие кукольным ртам открываться.
И прямо под этой картинкой якобы идиллического семейного счастья шла подпись:
[Способны ли данные породить любовь? Дозволено ли цифрам наделить кого-то истинной душой?]
Провисев три-четыре секунды, заставка исчезла. Экран обновился, загрузив страницу на том месте, где чтение было прервано в прошлый раз.
* * *
В тёмной комнате вырисовывался лишь смутный силуэт человека, неподвижно сидевшего с безупречно прямой спиной.
Шторы были широко раздвинуты. За окном собиралась гроза; луна потонула в непроглядной темени, и лишь тяжёлые грозовые тучи клубились по ночному небу.
В комнате царила гробовая тишина — настолько абсолютная, что от неё становилось не по себе.
Человек, доселе сидевший с закрытыми глазами, медленно разжал веки, блеснув кобальтовой синевой зрачков. Он поднялся на ноги. На диване напротив восседали двое... Пожалуй, их трудно было назвать людьми: скорее андроиды, обтянутые человеческой кожей.
Их вычислительные ядра были кем-то принудительно остановлены. Осталась лишь пустая оболочка да бесконечный, замкнутый цикл подвисших программных данных.
Раздался щелчок.
Палец перелистнул страницу. Кадр сменился: вспыхнул свет, и ракурс резко поменялся.
Помещение залил яркий свет.
В центре кадра оказалась женщина, затянутая в смирительную рубашку и прикрученная к стулу. Растрёпанные бирюзово-синие коротко стриженные волосы, наивно-беспомощное и заискивающее выражение лица... Нахмурившись, она хлопала глазами с видной невинностью, будто ничего особенного не произошло и она заранее знала о таком исходе.
— Барышня! Я так и знала, что такая великодушная душа, как вы, обязательно меня вытащит! И вот — пожалуйста! — льстиво заговорила она.
Маргарита, опиравшаяся на допросный стол, сбросила серебристо-белые волосы на плечи. Её стальные глаза холодно смерили с ног до головы беглянку — эспера, которой благодаря феноменальному везению удалось вырваться из Центра активности Сэнтбор, но из-за фатальной нелепости снова угодившей прямо в руки Маргариты.
Маргарита молчала, но температура вокруг Беатрис начала стремительно падать. Воздух в допросной загустел, готовый вот-вот выкристаллизоваться в иней.
Улыбка на лице Беатрис слегка застыла. Почуяв неладное, она попыталась заискивать:
— Барышня, ну мы же с вами в одной камере парились! Вместе морды били! И что теперь — очистили своё имя и сразу забыли про старую дружбу?
Маргарита скрестила руки на груди и слегка прищурилась:
— Я давала тебе шанс. И честно расплатилась за ту помощь, которую ты оказала мне за решёткой. Когда ты сорвала мой побег, я задержала преследовавшего тебя человека в маске и закрыла глаза на твоё предательство. Но теперь ты снова попалась мне в руки... Пришла пора посчитаться за унижение.
— Барышня, вы ведь здесь не просто так! — с жарким пылом воскликнула Беатрис. — Я же говорила: моя Удача должна служить великой цели! Идеалам, способным перевернуть этот мир!
Она выглядела предельно искренне. Детские черты лица придавали ей вид наивной, слепой фанатички — из тех глупых студенток, которых заманивают в секты обещаниями изменить мир.
Но Маргарита прекрасно знала: всё это ложь.
Беатрис на каждом углу твердила про идеалы и силу Удачи, а сама избрала безумный путь — сотворение бога!
Дичь и фальшь. Все её речи — сплошной самообман. Беатрис влюбилась в абстрактную идею, теша собственное эго. Ей хотелось играть роль безупречного героя, наслаждаясь тайным величием: взвалить на себя грехи мира и страдать непризнанной мученицей.
Впрочем, особых эмоций у Маргариты эти мысли не вызывали. Тогда, в тюрьме, каждый преследовал свои цели, и их союзу грош был цена. Но раз уж Беатрис снова сдуру влетела в её сети, упускать добычу она не намеревалась.
— Какое мне дело до твоих идеалов? — искренне удивилась Маргарита. — Я всего лишь хочу отомстить.
Беатрис мертвенно побледнела. Она поняла: обманутая однажды, Маргарита больше не купится на красивые речи. На мгновение её охватило досадное раскаяние.
Не нужно было искать Чарльза! Она надеялась, что феноменальная Удача приведёт её к новой «великой цели», а вместо этого способность подсунула ей заклятого врага в лице Маргариты!
Однако вслед за раскаянием в душе Беатрис закипела злоба на саму Маргариту. Не откажись та взять её с собой во время побега, разве стала бы она предавать? Это же сама Маргарита во всём виновата!
Но красноречие иссякло, а предложение использовать её эспер-способность не вызвало у наследницы Корпорации Гамма ни малейшего интереса.
Видя непреклонность соперницы, Беатрис окончательно впала в панику.
Лицо её пошло белыми пятнами, и она выпалила:
— Отпусти меня! У меня есть сведения... Ты о них даже не догадываешься, но они тебе жизненно необходимы!
Маргарита осталась абсолютно безучастной.
Сжав зубы и чувствуя, как кровь в жилах превращается в лёд, Беатрис прокричала:
— Это касается твоего друга!
Стальной взгляд Маргариты заледенел, но мороз в воздухе больше не усиливался.