— Сотворить... божество, принадлежащее только человеку?
Райт замер на месте. Взгляд его медленно скользил по строчкам на стене, выхватывая каждое слово. Помолчав немного, он едва слышно спросил:
— Кто ты на самом деле?
[Я же говорил: просто надменный учёный. Или, если угодно, твой предшественник — тот, кто пытался спасти этот мир до тебя:D]
Он шагнул в пространство, куда его столь беззаботно зазывал «Доктор Мессия». Со всех сторон смыкались стены. Райт в нерешительности огляделся.
— Почему... почему ты захотел сотворить бога, принадлежащего именно людям? — вполголоса спросил он.
Его совершенно не заботило, где он очутился; его подлинно интриговал совсем другой ответ.
Прежде рядом с ним всегда был Ми-е, и Райту следовало бы говорить с той привычной, чуткой интонацией, но сейчас голос звучал чуждо и отстранённо.
Райт подумал, что ему уже доводилось встречать тех, кто возомнил себя творцами божеств. В лаборатории Чарльза он насмотрелся на подобное сполна. Чарльз был упоён собственным разумом — спесивый, горделивый безумец, ни во что не ставивший человеческую жизнь.
А тот, кто скрывается здесь? Тот, кто беспрестанно твердит о создании бога, — неужели он слеплен из того же теста?
[О, это очень, очень длинная история =w=. Но ты ведь и сам чувствуешь: пусть история и длинна, её стоит поведать именно тебе, верно? Недаром ты — наша главная надежда! =v=!]
Строчки Мессии словно зашлись в беззвучном смехе. В такт этому смеху гладкие, серые стены коридора мгновенно преобразились.
Текст продолжал всплывать с непринуждённой заботой:
[OvO Как тебе яркость? Не слишком режет глаза? Может, замедлить смену кадров, чтобы ты успевал всё разглядеть?]
Заметив, что Райт лишь качнул головой, никак не выразив недовольства, Доктор Мессия продолжил:
[Что ж! Иди за мной, иди. Я поведаю тебе о твоих истоках, распахну перед тобой великую историю нашей цивилизации и, наконец, приглашу шагнуть со мной туда, куда суждено прийти всему живому!]
Стены ожили. В темноте вспыхнул одинокий огонёк.
Лаконичные наброски приходили в движение: небесный разряд разорвал тьму, и в чаще леса вспыхнуло пламя. На каменной глади нарисованная человеческая фигурка замерла перед огнём.
Поверх изображения медленно проступили слова:
[Наша цивилизация зародилась от искры небесного огня, принесённого молнией.]
Пламя перекинулось на факел в руке нарисованного человечка. Факел плясал на стене, и на этот свет из мрака один за другим стали выходить другие рисованные люди.
[Когда первая взращенная людьми зернистая косточка ушла в сырую землю, когда рука сжала первое орудие труда, когда первый знак высекли на камне — наша цивилизация сделала свой первый шаг.]
Стоило строчкам растаять, как нарисованное племя разлетелось по стенам, будто яркие искры салюта. Люди принялись за дело: одни взрыхляли землю мотыгами, другие ткали из шелковых нитей полотно, третьи с оружием в руках с гиканьем носились друг за другом через всю стену.
Время стремительно набирало ход. Вот уже из глины обжигают первые сосуды, из шкур шьют одежду; кто-то вглядывается в ночной небосвод, считывая узор звёзд, а кто-то со сруба вещает собравшимся мудрость. Скромные хижины на глазах обрастали стенами, разрастались, превращаясь в величественные чертоги.
Райт подошёл ближе. Слова на стенах не имели значения, но сама история была подлинной. Человечество, цепляясь за жизнь, шаг за шагом пробивалось из непроглядного мрака веков — от немощи к могуществу.
Пока из стены не вырвался клуб белого пара. Этот пар принёс с собой стук колёс поезда, тени небоскрёбов, дымящие трубы заводов, богатство и процветание. Нарисованный люд заполнял стену, толпа становилась всё гуще. Они ликовали, сбиваясь в единый живой поток. Для этих рисованных человечков всё заняло с десяток секунд, но для их настоящих предков потребовались долгие, изнурительные тысячелетия.
Райт опустил взгляд, не в силах скрыть невольное волнение.
[Когда этот пар проник в жилы общества, когда машины досыта напились электричеством и соляркой, человеческая жадность и гордыня породили не только процветание. Они породили войну и страдания.]
На стенах закипели битвы за ресурсы. Рисованные фигуры подкашивались и падали, изображая стенания и смерть. Райт бессознательно протянул руку, словно пытаясь заслонить их от падающих снарядов. Он прекрасно понимал, что им двигает.
Это была не просто сострадательная жалость к предкам. Это говорило взращённое в нём чувство долга, вшитое глубоко под кожу.
Будь эти строчки не молчаливыми символами, а произнесённым вслух монологом, голос прорастал бы надрывом и страстью.
[Тогда находились те, кто твердил: ступенями человеческого прогресса служит не цивилизация, а война.]
[Но я с этим не согласен.]
Буквы Мессии вспыхнули и крупно разрослись:
[Я. С ЭТИМ. НЕ СОГЛАСЕН.]
[Двигатель прогресса — это внешнее давление и внутреннее единство людей. Война же остаётся лишь войной. Она приносит только увечья и смерть и не может служить оправданием для развития. Миллионы лет назад, когда истощённые пальцы впервые попытались окультурить дикий росток, движущей силой было страстное стремление к надёжному завтра и глубокая ненависть к зыбкому сегодня.]
[Тысячи лет назад, когда человек впервые оставил след на глиняной сырости или высек образ на скале, это была дерзкая попытка с помощью памяти бросить вызов суровой природе.]
Рисованный люд на стенах замер. Глаза Райта чуть дрогнули.
[Однако главный урок, который нам преподаёт история, состоит в том, что человечество, похоже, никогда не извлекает из неё уроков.]
— Похоже? — Райт чутко ухватился за это оговорочное слово, но Доктор Мессия будто и не заметил сомнения своего единственного зрителя.
Текст безжалостно катился дальше:
[Созидание трудно. Оно требует тысячелетий. Но разрушение ничтожно просто — иной раз достаточно пули, пущенной в переносицу.]
[А иногда — лишь руки, первой нажавшей на кнопку, и мгновения слепой ярости с подозрительностью, которые уже не искупить.]
Ракурс резко рванул назад.
На стенах один за другим начали распускаться огненные бутоны ядерных взрывов. Схематичные человечки истаяли в этом кошмарном пламени за доли секунды.
Райт казался крошечной точкой перед огромными, вздымающимися стенными сводами. Но в этом апокалиптическом пожарище, охватившем весь обзор, бессильными выглядели оба — и живой человек, и нарисованное племя. Никто из них не в силах был это остановить.
Стены мгновенно опустели, сохранив лишь жалкие, единичные огарки некогда кипевшей жизни. Райт вытаращил глаза от неожиданности, руки его сами собой упёрлись в холодный камень. Дыхание сбилось, стало тяжёлым. Он сознавал, что перед ним лишь наглядный рассказ Мессии, понимал, что всё это уже случилось и теперь просто явилось ему в ином обличье.
Даже строчки текста на какое-то время замерли, словно тяжело дыша в унисон с Райтом.
[... Это наше мучительное прошлое.]
[Эта боль заставила нас искать способ предотвратить катастрофу. Сделать всё, чтобы сжать эфемерное, ускользающее будущее в кулаке. Сжать крепко и навсегда.]
— Проект Спасителя? — ровным тоном переспросил Райт.
В его голосе не было видно эмоций, а лицо оставалось непроницаемой маской; он спросил это легко, словно между прочим.
[Гляжу, ты уже неплохо осведомлён:) Но уверяю тебя... этот замысел оказался куда более тернист, куда сложнее и куда полнее разногласий, чем ты думаешь.]
[Скажи, ты задумывался когда-нибудь, почему у нас есть независимое мышление? Всё дело в миллиардах нейронов? В функциях лобных долей? Или в крошечном участке генома, управляющем синапсами?]
[А может... у каждого из нас своя душа? И эту душу, сокрытую под пластами плоти и костей, невозможно разглядеть невооружённым глазом?]
Райт молчал. Вопрос будто застал его врасплох.
[Перед тем как запустить проект, мы едва не перессорились. Кто-то выступал за меня, кто-то против, кто-то твердил, будто всё это — несбыточные бредни. Но скажи, когда рушилась наша цивилизация, мог ли хоть кто-то вообразить, что этот кошмар станет реальностью? Все твердили об абсурдности подобного исхода, но когда катастрофа грянула, мы осознали: сама реальность абсурдна.]
[Так почему же мне не предаться абсурдному сну?]
[Наш мир расколот. Тёплый свет давным-давно угас. Прошлые беды вновь подступают к нам, и стоит оступиться хотя бы раз — мы сгинем, подобно доисторическим ящерам. Станем окаменелостями, костями, на которые будет зевать редкий зевака далекого будущего. Никто не узнает, какие испытания мы вынесли, на какие вершины взобрались и из какого пепла сумели подняться. Они будут знать лишь одно: мы мертвы. Нас списало время.]
Уцелевшие на стенах фигуры с трудом взялись за восстановление мира. Превозмогая лишения и боль, они по кирпичику воссоздавали разрушенное — так постепенно вырисовывались знакомые очертания современного Тиньчжоу.
Однако история, которую преподавали в школах Тиньчжоу, дала сбой как раз на моменте начала той великой войны — словно свернула в русло параллельной реальности. Жители Тиньчжоу понятия не имели, что человеческий род однажды уже вымер почти под корень. Им внушали, будто в тот роковой час люди на всей планете пришли к единому согласию, осознали угрозу грядущего ужаса и рука об руку построили Тиньчжоу.
Стены покрылись бесконечной вереницей лабораторных данных и отчётов об экспериментах.
Под руководством тех нескольких выживших на стенах стали появляться рисунки совсем маленьких человечков — безруких, безногих, изувеченных. Потребовались сотни мучительных опытов, прежде чем эти крошечные тени обрели подобие человеческого облика.
Райт не удержался и шагнул вперёд, касаясь рукой нарисованного дитя. Он понимал, что видит перед собой. Он успел бегло просмотреть те бумаги и знал суть.
Это было Новое человечество, созданное Доктором Мессией в рамках Проекта Спасителя. Эти люди были лишены способности продолжения рода; поколение за поколением они появлялись на свет лишь в колбах и инкубаторах. Путём жесткого генетического отбора и коррекции из них постепенно и сформировался сегодняшний Тиньчжоу.
Через эти изображения и начертанные строки Райт явственно ощущал, какими невероятными усилиями достался каждый шаг. Он слышал трепетную, щемящую нежность, пропитывавшую каждое слово Мессии.
[Но что, если однажды этот заново выстроенный крошечный мир снова канет в небытие? Что, если наш единственный оплот разлетится в прах?]
[Я без конца размышляю об этом. Каждая буква, каждая черта на страницах истории будто твердит мне: да, так и будет. Мы обречены вновь расходиться в разные стороны.]
Маленькие фигуры на изображениях замерли. Тот, что стоял в самом центре, словно поднял голову, обращаясь к потомкам:
[Скажите мне... неужели мы снова сворачиваем на тропу розни? Неужели нашему будущему опять грозит гибель?]
Райт застыл. Рука его дёрнулась было в отрицательном жесте, но движение заглохло. Он не мог возразить.
Раскол. В Тиньчжоу и впрямь царил раскол. Сопротивление, Эдем, колеблющиеся нейтралы или «Спичечный коробок» — никто не мог сказать, что этот город единодушен.
[Сплочены ли мы так же, как в самом начале?] — спросил Мессия.
Он не стал развивать мысль дальше — похоже, ответ был ему заранее известен.
[То, что было тогда, повторяется вновь.]
Стены захлестнули новые волны протоколов.
[Мой век не вечен. Все мы рано или поздно ляжем в землю, а мучительные воспоминания превратятся в сухие строчки учебников. Времени катастрофически не хватает. Его всегда мало.]
По обе стороны высокого коридора хлынули бесконечные массивы документов — продолжение тех самых отчётов о неудачах, что лежали на рабочем столе. Чем дальше Райт продвигался по тоннелю, тем ближе он оказывался к мыслям и боли Доктора Мессии.
Отчёты касались лишь нескольких вещей: взращивания Спасителя, выхаживания роя человечества и попыток заново отстроить Тиньчжоу. Сухие записи, имена, схемы нагромождались друг на друга, вырастая в гигантские горы, разливаясь бескрайними морями.
[Наша единственная надежда, наша дерзкая безумная речь, наша призрачная фантазия.]
В самом начале подписи под отчётами были размашистыми: «Мессия Тьюринг». И хотя эксперимент проваливался раз за разом, подпись не теряла твёрдости — размашистый росчерк дышал всё тем же отчаянным упрямством.
[Мы отдаём этому жизнь лишь ради того, чтобы прошлое не повторилось. Этот мир расколот, со всех сторон на него скалят зубы беды. Путь к спасению лишь один. И среди бесчисленных поражений мы поняли: ты — наша единственная надежда. Наш единственный огонёк. Наше единственное солнце.]
[Ты — божество, созданное нами во имя будущего. Божество, принадлежащее только нам.]
Со временем чернила подписей стали бледнеть, линии ложились неровно, но сам почерк ничуть не изменился.
[Неудача? Что ж, очередное поражение. Лишь неудача в опыте, но не крах человечества. Пока солнце людей не вспыхнуло вновь, мы бродим впотьмах — вот и всё.]
[Лишь тот, кто потерял недостаточно, верит, будто всё ещё можно исправить.]
[У нас же больше нет времени на сомнения.]
Райт застыл, глаза его сузились. Шаги сами собой замедлились: подписи под отчётами в какой-то момент изменились.
Вместо «Мессия Тьюринг» там стояло просто — «Тьюринг».
До Райта дошла суть: Доктор Мессия давно скончался. Но разве смерть означает конец? Мессия задавался вопросом о природе человеческой души — неужели она и впрямь сводится лишь к пучку нейронов и лобным долям?
Первые подписи «Тьюринг» по манере письма ничем не отличались от автографа Доктора Мессии. Совпадение было настолько поразительным, что казалось, будто человек просто устал и со временем стал сокращать имя до одной лишь фамилии.
[Райт...]
[Райт.]
[Райт! Наше сокровище, наш шедевр, дитя, в которое мы вложили всё! Наш будущий бог!]
[Единственный путь к спасению мира — Спаситель! В этом твой долг с самого рождения! В этом смысл твоей жизни!]
[Не смей сомневаться. Не смей медлить.]
Райт остановился как вкопанный. Сжав кулаки, он замер посреди коридора. На стенах по обе стороны от него бесчисленные строчки переплетались с лабораторными актами, а стрелки безустанно указывали вперёд.
[Если ты не удержишь этот мир в своих ладонях, он утечёт сквозь пальцы и сгорит.]
* * *
Кадр стремительно увеличился, раздвигая границы, и на страницах комикса наконец возникла та самая легендарная иллюстрация с заставки приложения.
Райт стоял в полном одиночестве. Ослепительный сноп света падал на его спину.
Тысячи слов, тысячи стрелок, тысячи невидимых рук указывали ему путь, толкая в спину:
[Вперёд! Вперёд! Вперёд! Только тебе под силу удержать будущее человечества!]