— В ушах резко и больно зазвенело — оглушительный, выжигающий мысли гул.
Перед глазами Маргариты всё поплыло и покрылось белой пеленой, рот заполнила горькая слюна. То ли сказывались последствия давнишнего давления на эспер-силу, то ли отзвуки чужого воздействия подбирались слишком близко.
Человек в маске продолжал:
— Просто пой. Пой вместе с остальными!
Под белым балахоном его руки раздвинулись в стороны, замяв ткань глубокими складками. Голос стих, наполнившись тихим, почти трепетным благоговением.
«Он отвечает на мой недавний вопрос», — мелькнуло в голове у Маргариты.
По ту сторону тяжелых дверей, в глубине актового зала, стояла до боли знакомая фигура.
Беатрис внезапно запела. Вокруг мгновенно поднялся невообразимый гвалт.
— Закордоньем белые голуби реют... — фальшиво, но с явным упоением затянула Беатрис. Её голос, всегда отличавшийся детской звонкостью и наивностью, на первый взгляд мог даже показаться приятным.
Когда весь центр активности Сэнтбор решил устраивать по субботам массовое исполнение песни «Моя любовь», Беатрис и другие подлежащие перевоспитанию преступники уже отбывали наказание в подземных ярусах. Наверх, на свежий воздух, их выпускали лишь в исключительных случаях — если только процесс перевоспитания не завершался окончательным успехом.
В отличие от расхожих представлений о мрачных и грязных тюрьмах, подземный блок Сэнтбора круглосуточно заливал слепящий, искусственный свет. Это место мало походило на классическую темницу, однако стерильная, монотонная белизна стен, обязанность часами твердить Семь заповедей под мигающими лампами и строжайший распорядок — всё неумолимо напоминало заключенным об их статусе.
Сверху, из центра активности Сэнтбор, вниз тянулась гигантская сеть вентиляционных труб. Словно густая кровеносная система или въевшиеся в глубину почвы корни исполинского дерева, они проникали в самые темные углы подземки. Из-за этого каждый всплеск веселья, музыка и голоса, доносившиеся из верхнего комплекса, громким эхом отдавались в железных коробах.
Этот контраст напоминал им: они — всего лишь крысы, запертые в сырой тьме. У внешнего мира было яркое прошлое, пестрое настоящее и светлое будущее, но их из этой жизни вычеркнули. И в такие минуты волны одиночества и раскаяния способны были захлестнуть любого с головой.
Впрочем, к Беатрис это не относилось. Она давно вытравила из себя всю «мягкотелую» мораль и прочие генетические пережитки вроде истины, добра и красоты, возведя собственную жажду в высший абсолют. Беатрис подчинялась лишь собственной удаче — той непостижимой силе, что направляла её и берегла.
И пусть из-за неконтролируемого дара — способности «Удача 99» — её с завидным постоянством отправляли в карцер-изолятор, девчонку это не ломало.
В той звенящей тишине карцера, где слышно было даже, как густеет и медленно течет по венам кровь, единственной связью с внешним миром оставался гул вентиляции. Голоса тех, кто разучивал песни наверху, долетали до ушей Беатрис через вибрацию металла. Она мгновенно запоминала мотив.
Вот и сейчас девчонка небрежно напевала строчки. Песня, славившая мир и проклинавшая войну, в её исполнении звучала с развязным, наглым глумлением.
Следуя внутреннему чутью, Беатрис перевела взгляд на Маргариту. Старые обиды её не волновали — она видела лишь шанс переломить ход игры.
— Голубушка моя! А я к тебе... — Беатрис воровато попыталась бесцеремонно хлопнуть её по плечу, надеясь сойти за свою.
Рука её промахнулась. Беатрис опешила. Шторм сверхспособностей, вызванный неизвестным эспером, не вернул глубоко измененную Беатрис к прежнему облику — на это банально не хватило времени. Но удача её не бросила: кроме звериных инстинктов, у девчонки сохранилась жуткая, суженная до ниточки динамическая зоркость хищника.
В следующее мгновение Маргарита рванулась вперед.
Её лицо всё еще сохраняло застывшее, бледное выражение — эмоции просто не успевали за чередой шокирующих событий. Однако вышколенное тысячами тренировок тело сработало на опережение. Плавно и стремительно, словно разгневанная пантера, она подалась корпусом вперед. Скованные наручниками руки сжались в кулаки; аккуратные ногти впились в ладони.
По помещению пролился ослепительный свет. Беатрис мгновенно сощурилась, её желтые, с игольчатыми зрачками глаза сузились.
Спрессованная ярость Маргариты выплеснулась в один-единственный удар.
Тяжелый кулак врезался человеку прямо в скулу!
Человек, к которому она рванулась, не успел даже толком развернуться. Лицо несчастного мгновенно налилось багровой опухолью, он отлетел назад, рухнул на пол актового зала и проехал по плитке несколько метров.
Зал, только что гудевший от шума, внезапно замер в мертвой тишине.
Беатрис уже собиралась радостно завопить, но ноги её поехали по гладкому полу. Она повалилась на спину Маргарите и тут же приняла на себя удар дубинки опекуна в маске.
Маргарита подхватила падающую девчонку, отступила на пару шагов, выравнивая равновесие, и с изумлением обернулась. Всегда вежливый, готовый отвечать на любые вопросы человек в маске нанес удар без малейшего колебания.
На этот раз он ответил сам, без расспросов:
— Ты переступила черту.
— Драться можно только внутри зала, — прошипела Беатрис, растирая моментально посиневшее плечо и морщась от боли в мышцах.
Опекун в маске сдержанно поправил её:
— Зал — это место для общения и взаимопонимания, а не для мордобоя.
Маргарита молча помогла Беатрис подняться и тихо шепнула: «Спасибо».
Человек в маске шагнул ближе и взялся за стальную цепь между её запястьями:
— Внутри зала наручники не требуются.
Щёлк!
Замки распахнулись. Маргарита даже не взглянула на надзирателя и игнорировала липкие, разношерстные взгляды заключенных, устремленные на неё со всех сторон.
С тяжелым, окаменевшим лицом она подошла к человеку, принявшему её удар. Тот лишь сейчас, с трудом и стоном, начал подниматься. В ее стально-серых глазах мелькнула темная, опасная тень.
Мужчина с трудом уперся руками в пол. Из-за уха выбились темно-красные пряди, сквозь которые отчетливо проглядывала седина.
Орайон повернул к ней распухшее лицо и тихо проговорил:
— Госпожа Маргарита... Давно не виделись.
Маргарита без единого звука окинула его ледяным взглядом. В её голосе прозвучало злое, почти ядовитое торжество:
— Как ты здесь оказался? Кто тебя сюда упрятал?
Она наклонилась, схватила Орайона за воротник и вздёрнула к себе:
— Ты еще смеешь попадаться мне на глаза?!
Встретившись с ним взглядом, она процедила сквозь зубы:
— Этот удар — за Хоукса. За то, что ты его убил.
Орайон замер. Пальцы его нервно дернулись и сжались.
Лицо бывшего министра казалось осунувшимся и постаревшим; седые пряди делали некогда яркий медный цвет его волос блеклым и грязным. Он лишь тяжело, сокрушенно вздохнул.
Маргарита презрительно хмыкнула.
Все началось с ложного обвинения, с его предательства. Лишь оказавшись за решеткой, она поняла: её банально использовали в качестве пешки в чужой игре, стравливая Эдем и фракцию Орайона. Он нащупал её слабое место и точным ударом заманил в ловушку.
Тогда, в самом начале, когда Орайон состряпал вид жертвы и пришел просить о помощи, он уже знал, что она не откажет. Наследница «Гаммы»... С чего бы ей верить какому-то чиновнику, вещающему о Творце? Корпорация «Гамма» контролирует девяносто процентов всех ресурсов общества. Какое ей дело до какого-то Творца, даже если тот действительно жив?
Если только... если только она не осознала, что вовсе не так незаменима для «Гаммы», как привыкла думать. Что её в любой момент могут тихо убрать и заменить другим человеком — дать ему её друзей, её статус, её жизнь.
А Творец... Само это слово, произнесенное министром Орайоном, тайным шепотом приоткрывающее доступ к запретным знаниям высшей элиты, мгновенно сбило её с толку. Маргарита решила, что этот секрет станет её козырем. И стоит крючку заглотиться — исход был предрешен. Она сама шагнула в расставленные сети.
Но как Орайон умудрился с такой точностью просчитать её страхи? Маргарита была уверена, что уничтожила тот документ, а заодно выморозила в лед всю обстановку в кабинете. Откуда он мог знать о сомнениях, которых априори не должно быть у наследницы «Гаммы»?
И другой вопрос: задействовав её связи, Орайон чужими руками расправился с её одноклассником Хоуксом и повесил всё убийство на Маргариту. Сам он должен был торжествовать победу.
Раньше она думала, что Орайон действует в интересах «Гаммы». Но вот он здесь — в робе заключенного. Зачем было строить сложнейшие интриги, топить её, чтобы в итоге самому оказаться на тюремных нарах?
Маргарита въедливо рассматривала стоящего перед ней человека.
Глаза Орайона мгновенно налились кровью. Губы его задрожали, и он с болью зажмурился, издав тяжелый стон:
— Мы виноваты перед ним...
Маргарита молчала. Её взгляд, подобно скальпелю, сдирал с него слой за слоем: кем был этот человек на самом деле? Гениальным актером или безумцем с расщеплением личности, способным заказать убийство Хоукса, а потом искренне оплакивать жертву?
Орайон осторожно потянулся к её запястью, глаза его наполнились глубокой скорбью:
— Он столько сделал для нас... А мы так предательски обошлись с ним.
Маргарита не дернулась, но хватку на его воротнике расжала. Потратив годы на жизнь среди высшего света, она прекрасно распознавала фальшь. Сейчас Орайон не врал — его раскаяние было настоящим. Но что толку от истинного раскаяния?
Они оба были из одного теста. Маргарита знала эти правила лучше любого другого: скорбеть можно сколько угодно, но если нужно будет нажать на курок снова — он нажмет. Это была лишь формальная дань памяти.
Куда больше её интересовали ужасающие детали, сквозившие в его словах. Орайон, утверждавший, будто Творец находится в Эдеме... почему он решился убить Хоукса прямо там, под боком у своего покровителя? Разве так поступают творения Творца?
И кем на самом деле был Хоукс? Простым студентом? Или его гибель напрямую связана с тем, что сам Орайон оказался за решеткой?
Маргарита не стала задавать эти вопросы прямо сейчас. Теперь у неё будет более чем достаточно времени, чтобы вытянуть из него всё до последней капли.
Беатрис тем временем мелкими шажками подкралась ближе. Судя по её вытращенным глазам, девчонка уловила подтекст разговора, и в её взгляде вспыхнула дикая, голодная жадность.
Маргарита поднялась. Она прекрасно понимала, что ей делать дальше, и всё же долго смотрела на Орайона сверху вниз. А затем внезапно спросила:
— Если бы ты мог вернуть время назад... ты поступил бы так же?
Это звучало не то как аморальный суд, не то как попытка разобраться в самой себе.
Орайон замер. Волосы его растрепались, опухшая щека придавала лицу жалкий, почти комичный вид. Казалось, он долго взвешивал ответ — а может, напротив, выдохнул первое, что пришло на ум:
— Да. Я сделал бы это снова.
Он не стал юлить или оправдываться. И эта жалкая оболочка оставалась лишь оболочкой.
Орайон поднял глаза, всматриваясь в застывшее лицо Маргариты:
— А ты? Если бы ты могла начать сначала... ты поступила бы так же?
Маргарита отвела взгляд. В её серых, как грозовое небо, глазах бушевал темный шторм. Она долго молчала, заставляя Орайона нервничать всё сильнее — его сердце колотилось в груди, не находя опоры.
Ответ прозвучал быстрее, чем он ожидал.
—... Нет, — тихо произнесла Маргарита. — Я бы не стала.
Они все-таки были разными.