Старшенький заходился в воплях с артистическими переливами, а хворостина в руках Ся Чу свистела мимо, приземляясь то по стволу дерева, то по сухой земле. На самом деле Ся Чу лишь пугал мелкого проказника — со стороны замах выглядел лихо, но ни один удар так и не задел мальчишку.
[Требую справедливости! Ся Чу бьёт понарошку!]
[Воспитывать надо ремнём! Нагайка в детстве — лучшее воспоминание, Ся-Ся, не спуску ему!]
[Мелкие пакостники понимают только силу, Ся-Ся, не балуй его.]
[Да вы совсем очерствели! Вам лишь бы посмотреть, как нашего Старшенького отлупят! ╮（╯╰）╭]
Малыш рыдал до того убедительно, что слёзы текли градом. Он стенал, катался по траве и отчаянно сучил короткими ножками. Из-за этой гиперактивности хворостина, которая должна была пролететь мимо, пару раз всё же ощутимо прихлопнула его по мягкому месту.
Фабрикация мгновенно сменилась настоящим горем: рёв взмыл к небесам.
Ся Чу, планировавший лишь слегка проучить сорванца, при виде того, как тот сжимается от страха, тут же обмяк сердцем. Впрочем, напустив на себя суровый вид, он строго спросил:
— Мечтаешь о драках с одноклассниками? В школу ещё не поступил, а уже дерзишь?
— У-у-у... — заходился тот.
Ся Чу тихо вздохнул и добавил холодным тоном:
— Вину признаёшь?
Старшенький закивал как заведённый:
— Признаю, признаю!
— Пойдёшь ещё драться?
— Не пойду, не пойду!
— Слушаться будешь?
— Не буду, не бу... — Опомнившись под строгим взглядом Ся Чу, мальчишка на лету поправился: — Буду, буду слушаться!
Утерев слёзы, он хромоножкой поковылял к отцу. Размазывая по щекам оставшиеся капли, малыш снизу вверх посмотрел на Ся Чу огромными, полными обиды глазами и, не смея роптать, робко потянул его за край одежды:
— Папочка, не сердись... От злости лицо станет некрасивым...
— Пф-ф.
Янь Шицин не удержался и фыркнул.
Ся Чу мгновенно перевёл на него пылающий гневом взор. Инерция воспитательного процесса ещё не улеглась, и в его взгляде читалась чистая угроза. Чуя неладное, Янь Шицин без зазрения совести перевёл стрелки:
— Я, кажется, только что видел, как Третий сыплет землю в суповой котёл.
Пламя гнева Ся Чу тут же сменило ориентир. Развернувшись, он стремительным шагом направился к палатке и поймал Третьего с поличным.
Третий ошеломлённо уставился на отца, затем на свои измазанные грязью ладошки и, поняв, что открутиться не выйдет, без колебаний сдал подельника:
— Это не я! Это всё Второй брат! Он сказал, что хочет слепить грязевого человечка, и велел мне принести земли!
Ся Чу лишь холодно усмехнулся: неужели он поверит в эти сказки?
Однако, повернув голову, он заметил Второго, который с виноватым видом крутил пальчики и бочком пытался уползти в тень.
Чистосердечное признание без единого слова.
В итоге ни Второй, ни Третий наказания не избежали. Ся Чу подхватил обоих за шкирки и прочёл внушительную нотацию, после чего заставил писать объяснительную. Главная тема: «Данный котёл предназначен для приготовления пищи, а не для игр с грязью», объёмом не менее трёхсот слов на брата.
Когда тумаки доставались Старшенькому, тот орал на весь лес. Зато при виде страданий братьев он принялся радостно хлопать в ладоши, надеясь, что хаос станет ещё масштабнее:
— Так их! Всыпь им как следует!
Ся Чу почувствовал, как рука, карающая детей, вновь начинает чесаться.
Старшенького искренне возмущало, что Четвёртый остался в стороне. Ткнув в него пальцем, он громко закричал:
— Четвёртый точно был в деле! Скажи же, Четвёртый?!
Четвёртый одарил его ледяным взглядом:
— Заткнись.
Старшенький аж задохнулся от обиды и побежал жаловаться:
— Папа! Четвёртый неслух, он совсем не уважает старшего брата!
Ся Чу поджал губы и ответил точно таким же ледяным тоном:
— Заткнись.
Старшенький надулся. В его представлении Четвёртый был младше него, а среди малышей не бывает тех, кто не проказничает. Если кто-то кажется послушным, он просто притворяется!
Но Четвёртый целыми днями ходил с каменным лицом, изображая из себя взрослого мудреца, из-за чего папа доверял ему без оглядки. Это бесило до невозможности.
Ся Чу с трудом сдержал улыбку, слушая сердитое бубнение Старшенького. Дело было не только в рассудительности Четвёртого: просто с его характером и способностями, даже если бы тот и утворил что-нибудь, Старшенькому ни за что не удалось бы его поймать.
— Послушай, — слегка помешкав, пообещал Ся Чу, — если сможешь достать доказательства того, что Четвёртый напроказничал, я гарантирую: спрошу с него по всей строгости.
Глаза Старшенького мгновенно вспыхнули двумя азартными огоньками:
— Правда? Ты правда его отлупишь?
— Если заслужил — отлуплю.
— И заставишь стоять у стены и писать объяснительную?
— Заставлю всё, что положено.
Малыш остался невероятно доволен таким раскладом и, воодушевлённый, воскликнул:
— Договорились! Вот увидишь, я обязательно поймаю Четвёртого на ошибке!
Ся Чу усмехнулся и погладил его по голове.
На самом деле бессвязное бубнение Старшенького натолкнуло Ся Чу на важную мысль. Он сознавал, что относится к Четвёртому иначе, чем к остальным трём малышам. Для него Четвёртый всегда выглядел не по годам взрослым, поэтому Ся Чу общался с ним почти как на равных — больше расспрашивал, советуясь, стараясь уважать его личное пространство.
Остальные же трое были обычными сорванцами, требовавшими постоянного присмотра и воспитания.
Однако Ся Чу знал: иногда то, что родителям кажется «справедливым подходом под характер», в глазах ребёнка выглядит как банальный фаворитизм. Если такое чувство обиды укоренится в детском сердце, оно может нанести неизгладимый вред его будущему. Потому-то он и поддержал Старшенького.
Со Старшеньким всё было просто: обещание «поймать Четвёртого» стало той самой морковкой перед носом, которая заставит его счастливо бегать ещё очень долго. А вот Второй и Третий — один ленился разговаривать, а второй был чересчур застенчив, — если бы у них затаилась обида, они бы вряд ли высказали её вслух.
Дождавшись, пока малыши закончат писать свои объяснительные, Ся Чу ласково притянул обоих к себе и тихо спросил:
— Вы не думаете, что папа больше любит Четвёртого?
Второй удивлённо распахнул глаза:
— С чего бы это?
Ся Чу внимательно вгляделся в его лицо. Глаза малыша сияли чистой детской наивностью — никаких затаённых обид там не было.
И всё же Ся Чу решил объяснить всё до конца:
— Для папы вы все четверо — одинаково дорогие зайчата. И люблю я вас всех совершенно одинаково.
Фраза «зайчата» прозвучала вполне естественным обиходным ласковым словечком, так что никто из зрителей трансляции не заподозрил скрытого смысла.
Второй прикрыл ладошками вспыхнувшие щёчки:
— Папочка, ты такие смущающие вещи говоришь...
Третий был не так застенчив, но слегка поджал плечи и отстранился:
— Ладно, папа, я всё понял. Давай только без этой телячьей нежности.
Ся Чу лишь вздохнул: «Выросли дети, отцу уже не ластиться!»
Он вернул Третьего на место, провёл рукой по лицу и стойко продолжил:
— Вы все разные, у каждого свой характер. Поэтому и отношусь я к вам по-разному. Но это не значит, что кто-то из вас мне дороже. Просто мою любовь я выражаю так, как подходит именно вам...
— Я понял, папа! — громко перебил его Старшенький, пытаясь громкостью скрыть собственное смущение. — Хватит уже разговаривать!
Ся Чу качнул головой: ну что за невыносимый ребёнок.
Впрочем, высказав это, он и сам почувствовал неловкость. Всё-таки они находились на шоу, под прицелом множества виртуальных камер.
Ушки Ся Чу слегка покраснели.
Второй, справившись со смущением, сам подскочил к нему и звонко чмокнул в щёку.
Улыбаясь, он пролепетал:
— Папочка, я тоже тебя очень люблю!
Ся Чу мгновенно оттаял.
Разобравшись с троицей, Ся Чу перевёл взгляд на Четвёртого.
Однако тот был начеку куда больше обычного. Едва встретившись взглядом с отцом, Четвёртый тут же отступил на пять шагов назад — явно опасаясь, что Ся Чу сейчас сгребёт его в охапку и начнёт вещать про любовь и нежности.
«Ну ладно», — вздохнул про себя Ся Чу. Четвёртому, похоже, пояснения действительно не требовались.
[В этот момент мне стало безумно завидно...]
[Тоже... У меня есть старший брат, и родители всю жизнь были без ума от него. И не так, как Ся-Ся, а по-настоящему, наплевав на меня.]
[Я тоже всегда был на заднем плане. Мне всегда было интересно: каково это — быть ребёнком, которого любят?]
[У меня братьев и сестёр нет, но родители — старые профессора. Дома всегда атмосфера как в институте, мы общаемся словно малознакомые коллеги.]
[У нас отличная семья, родители меня очень любят. Но я ушёл в военную академию, а потом на передовую... Если подумать, я не был дома уже почти десять лет...]
Разобравшись с детворой, Ся Чу облегчённо перевёл дух, но тут же натолкнулся на Янь Шицина.
Тот полулежал, опершись о ствол дерева. Черты его лица казались расслабленными, но внутренняя сила, исходящая от него, никуда не исчезла. Похоже, где бы Янь Шицин ни находился и насколько бы ленивым ни казался, его осанка всегда оставалась безупречно прямой.
Словно воин, готовый в любую секунду рвануться в бой — многолетние армейские привычки не спрячешь.
Сейчас, впрочем, выражение его лица выглядело почти миролюбивым.
Янь Шицин опустил взор, затем снова поднял его на Ся Чу, и в его голосе проскользнули исследовательские нотки:
— Давно хотел спросить... Ты ведь относишься к этим куклам-марионеткам вовсе не как к обычным игрушкам, верно?
У Ся Чу спина мгновенно покрылась холодным потом.
Он невольно запнулся:
— Д-да? Серьёзно?
Янь Шицин коротко бросил взгляд на камеры.
Чтобы зрители трансляции не услышали лишнего, он наклонился к самому уху Ся Чу. От этого сокращения дистанции его аура стала ещё более ощутимой и давящей.
Ся Чу вжал голову в плечи, пальцы его невольно вцепились в сухую траву под собой.
Заметив каждое из этих мелких движений, Янь Шицин тихо прошептал, обжигая горячим дыханием чувствительное ухо:
— Тебя искренне волнует их долгосрочное воспитание, их физическое и душевное развитие. И, возможно, ты сам этого не замечаешь, но у каждого из этих малышей... в той или иной степени проглядывают твои черты.
Это могли быть определённые жесты, выражения лиц или ужимки — куклы-марионетки были слишком похожи на Ся Чу.
Конечно, питомцы часто становятся похожи на хозяев, в этом нет ничего удивительного. Но ведь Ся Чу с этими марионетками знаком всего пару дней!
Взгляд Янь Шицина потемнел, и в этот миг от него повеяло той самой опасной, острой как клинок силой:
— Не знаю, что здесь не так, но у меня только один вопрос...
— Эти куклы-марионетки — просто часть игры...
—... Или у тебя действительно есть четверо таких детей?