— Приказываю: наречь потомка рода Гу из колена Ми, именем Янь, наставником Королевского правнука-наследника Чжэна!
Мальчик в роскошном одеянии не носил шапки совершеннолетия — волосы его были лишь стянуты на макушке в простой пучок. С лицом, исполненным глубокой важности, он дважды склонился у подножия ступеней, коснувшись лбом холодного сизого кирпича.
Эхом разносился чистый звон ритуальных колоколов и каменных пластин-цинов, исполнявших величавые гимны «Да я». Вокруг кружили звуки торжественной музыки, в воздухе душно стлался едкий дым драгоценных благовоний. Покои правителя высились далеко впереди, но отчего же этот звон так оглушителен? Отчего аромат столь тягуч и густ?
В родовом поместье мальчику не доводилось видеть подобного величия, однако отрок, которому едва ли минуло десять лет, хранил невозмутимое спокойствие. Его лицо оставалось безмятежным, а незрячий взгляд — твердым, без малейшей тени растерянности.
Он не имел ни чина, ни знатного титула, к тому же был еще сущим дитятей. Разумеется, войти в чертоги, где билось сердце могущественнейшего царства Поднебесной, ему не полагалось. Но даже право стоять на коленях у входа во дворец было недосягаемо для простых черноголовых. Более того, слова царского глашатая в одночасье вознесли ребенка на небывалую высоту. И пусть то был лишь загородный дворец, земля, на которую ступала нога правителя, становилась средоточием всего Цинь.
Сам царь восседал в глубине тронного зала, облаченный в черное верхнее одеяние и багряные нижние юбки. Рядом не было привычных рядов гражданских и военных сановников. Здесь, в Обители Молитвы о Урожае, что лежала близ Фэнсяна, правитель внезапно вспомнил о роде Гу, чьи земли находились неподалеку. Род этот последовал за великой вдовствующей царицей Сюань из царства Чу в Цинь и пустил корни уже на четыре поколения. За былые ратные подвиги и благодаря милости царицы они возвысились, получив наделы у горы Цишань близ Фэнсяна. Младший же отпрыск рода, Гу Янь, появился на свет под крик феникса — знамение столь дивное породило слухи о его необычайном уме, и слава о юном даровании гремела по всей округе.
Мальчик с малых лет выказал глубокое разумение в делах земледелия и принес пользу государству, за что по закону заслуживал награды. Прибыв в обитель Цинянь, владыка поддался минутному порыву и повелел привести отрока. Он слышал, что тот юн, но не ожидал, что настолько. Царь задумчиво прикрыл глаза: в память пришел правнук, которому вскоре предстояло вернуться на родину. Возрастом они, должно быть, были ровесниками. Махнув широким рукавом, государь без долгих раздумий приставил маленького гения к Королевскому правнуку-наследнику.
— Королевский правнук-наследник рос на чужбине, в Ци, — с почтением произнес стоявший подле трона чиновник-боши. — С малых лет он не ведал циньского наречия и не обучен обычаям. Назначать маститых ученых мужей — значит лишь чрезмерно торопить ростки, понуждая их к росту. Куда разумнее приставить к нему сверстника из благородного рода, дабы тот наставлял его мягко. А уж когда правнук возмужает, можно будет избрать достойнейших учителей. Владыка проявил великую мудрость.
— Пустое, какая уж тут мудрость? — Царь не принял лести и жестом велел евнухам помочь ему подняться.
Счет собственным внукам и правнукам он давно потерял, и их воспитание мало его заботило. Он лишь не знал, как иначе вознаградить столь юного Гу Яня, вот и нашел благовидный предлог. Что же до возвращения правнука… государь вспомнил о нем лишь в то самое мгновение.
А ученые мужи Академии попросту боялись, как бы царь не пожаловал мальчишке чин Доктора Академии, поставив сопливого юнца над ними.
Владыка Цинь, до тонкостей знавший тайные пружины двора, не поднимая век понимал, что творится в душах его приближенных. Оставив их позади, он неспешно удалился; нефритовые подвески на его поясе не издали ни единого звука. Ученые мужи поспешно пали ниц.
Когда переменился лад ритуальных колоколов и раздался возглас распорядителя, Гу Янь медленно поднялся с каменных плит. Лик отрока был свеж и прекрасен, словно выточен из яшмы, и даже строгое облачение не делало его по-старчески угрюмым; в каждом жесте сквозило благородство шести царств. Он поклонился дворцовому глашатаю, но тот почтительно отступил в сторону, освобождая ступени. Не колеблясь, юноша спокойно пошел прочь, а у самой галереи вновь обернулся и отвесил прощальный поклон, на который слуга ответил тем же.
На сизом кирпиче, где мальчик только что стоял на коленях, остались лежать два свитка — донесения, приготовленные для государя. Как только гость скроется из виду, их перенесут на царский стол.
— Маленький господин, вы в порядке? — едва Гу Янь переступил порог дворцовых ворот, к нему подбежал слуга Ханнь. Склонившись, он бережно поддержал юного господина за локоть.
Ханнь был из старых слуг его отца, человеком опытным и безукоризненно знавшим правила приличия, оттого его и взяли править повозкой. По праву следовало бы звать мальчика молодым господином, но Гу Янь с пеленок отличался от прочих детей мудростью, словно владел знанием от рождения. Теперь же, после царского приема, его наверняка пожалуют чином, и прежнее обращение станет неподобающим. Не ведая, какую именно должность получил отрок, слуга из осторожности назвал его привычным «маленьким господином».
Гу Янь едва заметно кивнул и, опершись на руку слуги, негромко произнес:
— Нам нужно как можно скорее вернуться домой.
Его глаза, чистые и светлые, напоминали отборный глазурованный хрусталь, в котором смутно отражалась сгорбленная фигура слуги. Но если бы кто-то заглянул в них глубже, то понял бы — взгляд этот ни на чем не фокусировался.
Гу Янь был слеп.
Однако величавая осанка и нерушимое достоинство затмевали телесный недуг, отводя от него досужие взоры. Оставалась лишь несгибаемая стать и утонченное благородство.
Ничего не видя, он без запинки прошел по длинным галереям, миновал череду дворцовых ворот, чинно бил челом, подносил свитки и совершал поклоны. Ни в чем он не уступал зрячим — напротив, держался куда безупречнее иных сановников, с детства приученных к придворному церемониалу.
В Дворце Цинянь повсюду цвел душистый османтус, укрывая склоны холмов. Пурпурные облака лепестков и золотистая пыльца устилали тропу. С каждым шагом сладкий аромат цветов мягко растирался под его подошвами. Путь, устланный цветами, рождение под пение феникса… В нем чудился облик грядущего мудреца.
И в этот миг легко было забыть, что мальчику едва исполнилось десять.
* * *
Желтоватый свет резал глаза. Едва очнувшись, он увидел ветхую дерюгу, чей первоначальный цвет давно стерся от времени, и свод повозки, сплетенный из бамбуковых прутьев. По бокам скрипели рассохшиеся доски, а под телом шуршала прелая солома — нищета, о которой он успел позабыть за долгие годы. Снаружи доносились крики зазывал, шумная суета рыночной толпы и… до боли знакомый лязг оружия.
Из осторожности он не шелохнулся. Однако сидевшая рядом красавица с высокой прической, скрепленной поперечной шпилькой, и в платье с глубоким вырезом тотчас заметила его движение.
— А-Чжэн, тебе все еще не по себе?
Белокожая, статная женщина изо всех сил старалась подражать манерам знатных дам, но выходило это неуклюже, словно у кривляки, пытающейся казаться первой красавицей. И все же искреннюю тревогу в ее глазах скрыть было нельзя.
— Хочешь пить?
Мальчик с ясным, по-тигриному цепким взглядом на миг опешил. Когда же именно они с матерью стали друг другу чужими?
Женщина озабоченно нахмурилась и приложила ладонь к его лбу. Ин Чжэн — переродившийся правитель Цинь, будущий император Шихуанди — стиснул пальцами прелую солому, сдерживая порыв отшатнуться. С тех пор как он взошел на царский престол, ни единая живая душа не смела безнаказанно приближаться к нему столь близко.
— Жар не спадал столько дней, ты до смерти напугал меня, — женщина, законная супруга царского внука Цзычу, Чжао Цзи, прижала единственного сына к груди, заговорив на циском наречии: — Все прошло, миновало… Дурной морок рассеялся. Еще пара дней — и мы вступим в пределы Цинь. Теперь мы с тобой в безопасности.
— Матушка, не тревожьтесь. Со мной все хорошо, это был лишь дурной сон, — отозвался мальчик.
Сон о том, как Цинь объединило Поднебесную и как династия пала уже при втором правителе. Во сне он видел их вражду с матерью, вспоминал, как вершил судьбы мира, объединяя царства, и как на склоне лет в безумных поисках бессмертия закончил свой путь среди гниющей рыбы. Небеса даровали ему перерождение в теле ребенка — верно, сжалились над ним, давая возможность все исправить.
В этой жизни он не повторит былых ошибок.
Успокаивая мать, Ин Чжэн мысленно сопоставлял прежнюю жизнь с нынешней. В прошлом его вернули на родину лишь после кончины деда, примерно в этом же возрасте. Но из речей матери выходило, что прадед, царь Чжаосян-ван, все еще жив и пребывает в добром здравии! И его, Чжэна, везут домой уже сейчас.
Неужто предначертанное уже дало трещину?
Мальчик выпрямился, чинно подобрав под себя ноги. Колеса повозки жалобно поскрипывали, отмеряя версты на пути к родным рубежам. Раз прошлое изменилось, значит, и будущее…
Никто не заметил, как на губах девятилетнего ребенка мелькнула едва уловимая, зловещая улыбка.
Будущее окажется в его руках.
* * *
Тяжелая повозка, запряженная волами — верный знак знатного рода, — неспешно катила по узкой меже. На сколько хватало глаз, все окрестные поля принадлежали дому Гу. Разумеется, в царстве Цинь не существовало частной собственности на пашни: эти угодья род заслужил ратной доблестью и государственными трудами. Их дозволялось лишь возделывать, но не продавать. Не сумей потомки снискать новых заслуг — и земля вместе с титулами вернется в царскую казну.
Гу Янь мерно покачивался на тряском сиденье. Повозка не имела занавесей, и любой труженик на поле мог видеть его фигуру.
"Вот ведь напасть!" — беззвучно сетовал про себя мальчик.
Очнувшись однажды утром, он обнаружил, что перенесся из собственного уютного кабинета прямо в эпоху Воюющих царств, на закат беспокойного века. Никому не понять, какой ужас охватил его, когда перед глазами предстала толпа завывающих шаманов-у! Он едва не лишился чувств во второй раз. Впрочем, чусцы свято верили в колдовство и отвергали врачевание, и пусть предки Гу давно осели в Цинь, от старых обычаев они так и не избавились.
До трех лет мальчик не проронил ни слова, повергая родню в отчаяние. Не прогреми в час его появления на свет крик феникса, возвестивший о великой судьбе, его наверняка сочли бы слабоумным и бросили на произвол судьбы. И лишь сам Гу Янь знал: это крошечное тело с самого рождения было пустой оболочкой, лишенной души. Он никогда не верил в духов, но раз уж темные чары умудрились выдернуть его, ни в чем не повинного человека, из двадцать первого века в эту древность — волей-неволей пришлось поверить в потустороннее.
К счастью, дом его был богат и знатен, что позволило ему благополучно пережить пору детства в эпоху, когда дети мерли как мухи.
— Ханнь, скоро ли доберемся? — юноша нащупал деревянный посох.
Тот был вытесан из темного дерева с фиолетовым отливом, гладкий, блестящий, без лишней резьбы — лишь набалдашник венчала голова совы с выпуклыми глазами и взъерошенными перьями. На ощупь Гу Яню эта птица больше напоминала обычную курицу. Впрочем, если старшие сказали, что это сова — спорить и называть ее фазаном не приходилось. Сова — хищник зоркий и свирепый, способный летать во тьме. Родичи надеялись, что к мальчику вернется зрение, и вложили в эту вещь всю свою любовь.
Слуга почтительно склонился:
— Еще нет, господин. Потребуется не меньше полудня.
Гу Янь кивнул и прикрыл веки:
— Тогда засветло в общину Цибэй нам не поспеть. Свернем в соседнюю общину Дунъян.
— Но… — слуга заколебался.
Ведь только что молодой хозяин велел спешить без оглядки, а теперь вдруг меняет путь. Ханнь не мог понять, разгневан ли господин или за этим кроется иной умысел.
— Ничего страшного. Раз все равно не успеваем, к чему гнать волов? Нынче пора осенней жатвы, как раз осмотрю поля. Домой вернемся завтра, я сам все объясню батюшке, — мягко пояснил Гу Янь, словно угадав сомнения старика.
— Слушаюсь.
В общине Дунъян крестьяне широкой цепью жали поспевшее зерно. Несколько лет назад юный наследник обучил людей обогащать почву перегноем и навозом, и урожаи заметно возросли. К тому же род Гу отличался милосердием и не драл с арендаторов три шкуры: уплатив казенную подать, каждая семья оставляла себе изрядный запас хлеба.
— За всю свою жизнь старик не видывал такого обильного колоса, — переводя дух на меже, делился с соседом сгорбленный крестьянин. — И ведь это только первый год! Дальше и вовсе заживем на славу. Кабы мой сынок на войне добыл хоть половину заслуги, я бы на старости лет и горя не знал…
На полуслове старик осекся: впереди, прямо по острой скошенной стерне, осторожно ступал какой-то ребенок. Крестьянин вскочил и сердито прикрикнул:
— Эй, чей это там пострел бродит?! Али ноги о солому порезать не боишься?
По платью сразу видно — дитя благородных, крестьянского труда не знающее. С такой нежной кожей шагнешь на поле — мигом взвоешь от заноз и порезов.
Гу Янь, склонившийся над срезом пшеничного стебля, чтобы оценить плотность налива зерна, услышал окрик и тотчас выпрямился, чинно сложив ладони в поклоне:
— Прошу простить мою дерзость, почтенный старец. Не держите на меня зла.
Неподалеку, у повозки, почтительно замер Ханнь, держа в руках чулки и мягкие туфли господина. Подойдя ближе, старик разглядел гостя: дорогое одеяние высоко подоткнуто за пояс, волосы уложены в аккуратный отроческий пучок, а в манерах сквозит недетская стать ученого мужа. Лишь в тонких пальцах сиротели зажатые колоски.
Крестьянин смутился. Перед ним стоял отпрыск высокого рода — осерчает такой, и беды не оберешься. Впрочем, жатва — дело святое, не след барчукам мешать работе. За пару строгих слов староста общины вряд ли станет его наказывать.
Гу Янь по прерывистому дыханию безошибочно определил замешательство старика и добродушно улыбнулся:
— Вина целиком на мне, почтенный. Я лишь хотел узнать, каков нынче урожай, и в спешке ступил на сжатую ниву. Не гневайтесь на мою оплошность.
Вычурных книжных слов крестьянин толком не разобрал, но понял главное: господский сын не держит обиды, а расспрашивает о простом хлебопашестве. От сердца отлегло, и старик охотно пустился в разговоры:
— В прошлом году с моей худой полосы и зернышка собрать не чаяли, а нынче, как управители объявили Метод унавоживания полей, даже на пустошах хлеб заколосился…
Черный посох, доселе казавшийся лишь праздной забавой избалованного барчука, наконец коснулся земли. Мальчик стоял перед стариком, опустив незрячие глаза и внимая каждому слову. Ростом он едва доставал собеседнику до груди, но во всем его облике сквозило врожденное величие, свойственное лишь высшей знати.
И при этом он с искренним почтением слушал болтовню простого пахаря — человека, чей род от сотворения мира не знал ни единого иероглифа.
Белая ладонь сжала резную голову совы, и кончик посоха мягко опустился в сухую пашню.
Шурх. Шурх. Шурх.
Словно он нащупывал невидимую тропу. Или стучал в запертые врата грядущего.