Ознакомившись с докладом о ходе реформы государственных должностей, Гу Янь тяжело вздохнул. Как и следовало ожидать, преобразования, проводимые сверху вниз, наталкивались на колоссальное сопротивление. О войсках речи не шло — пока армией командовали два старых заслуженных генерала, ни у кого из придворных не хватало дерзости вмешиваться в военные дела. Однако упразднение ведомств Девяти министров и распределение их полномочий по Шести министерствам вызвало небывалую бурю. Не прояви Сюн Ци и Ин Чжэн железную твердость, резиденцию премьер-министра в Сяньяне разнесли бы по кирпичику ещё до того, как сам Гу Янь вернулся с гор Цишань.
Размер жалованья остался прежним, однако сам статус Девяти министров в иерархии снизился на целую ступень. Прежде они подчинялись исключительно правителю и обладали полной свободой действий, а теперь превратились в рядовых исполнителей, обязанных следовать указаниям премьер-министра. Более того, дабы лишить многочисленных чиновников — всяческих смотрителей и дафу — возможности впустую растрачивать казну, их скопом перевели в подчинение Великому цензору. Это фактически лишило Начальника дворцовой стражи реальной власти. Лишившись постов в структуре Девяти министерств, эти чиновники-речевики потеряли и прежние привилегии, отчего их доходы ощутимо сократились.
Это решение растревожило настоящий улей. Понимая, что с возвращением Гу Яня в столицу высказать недовольство уже не удастся, лишившиеся власти и переведенные на низшие должности сановники засыпали Ин Чжэна челобитными с требованиями отстранить Гу Яня от должности премьер-министра. Старый лис Сюн Ци ловко выставил себя лишь подневольным исполнителем чужой воли, перенаправив всю волну гнева на Гу Яня.
Впрочем, этот протестный шум не мог остановить ход реформ. Ин Чжэн приказал Сюн Ци продолжать работу: пока не поступит прямой указ царя, преобразования не должны останавливаться ни на день.
Потому подготовленные Гу Янем преобразования на низовом уровне претворялись в жизнь полным ходом. В письме Чжан Цан сообщал, что в селениях вокруг Сяньяна уже начался отбор учителей и смотрителей земледелия. Стоило Гу Яню вернуться, как эти земли стали бы опытными площадками для распространения новой системы по всей стране.
На самом деле многие из этих смотрителей уже давно работали в деревнях, но нанимались уездными правителями за собственный счёт и не числились на государственной службе. Теперь же, с созданием Агрономического управления, Гу Янь намеревался включить этих знатоков сельского хозяйства в чиновный аппарат Цинь. Что уж говорить об учителях — им также положили жалованье от государства и открыли путь к продвижению по службе.
В результате множество способных, но не находивших себе применения смотрителей и сельских наставников вошли в структуры Министерства внутренних дел, перейдя под прямой контроль государства. Без лишних усилий Гу Янь собрал под своим крылом ценнейшие кадры, прежде находившиеся за пределами государственной системы.
Пока армия и чиновничий аппарат на местах ниже уездного уровня сохраняли верность и порядок, Гу Янь не боялся той мути, которую пытались поднять старые консерваторы при дворе.
Просматривая бумаги, Гу Янь наткнулся на послание от Гань Ло, успевшего вернуться в Сяньян. Юноша с пылом описывал всё, что видел по пути из царства Чжао. Нашествие саранчи пришло с востока, и Цинь пострадала меньше прочих земель, тогда как в остальных шести царствах бедствие приняло катастрофические масштабы. Гань Ло писал, что дороги были усыпаны трупами умерших от голода людей. Не в силах смотреть на эти ужасы и помня слова Чжан Цана о том, что посадки сои и разведение домашней птицы помогают бороться с вредителями, он пытался убеждать крестьян по дороге применять эти методы. Однако его никто не слушал. Юноша искренне не понимал, почему земледельцы отвергают успешный, проверенный опыт, и просил наставника разъяснить эту загадку.
Гу Янь поджал губы. Он хотел немедленно ответить Гань Ло, но долго не мог подобрать слов. Суть проблемы крылась в самом фундаменте крестьянского мышления. Помыслы Гань Ло были благородны: он стремился предотвратить бедствия в будущем. Однако единственной заботой крестьянина было выжить здесь и сейчас. Сама попытка призывать земледельцев других царств сеять больше сои в ущерб пшенице содержала в себе глубокую ошибку.
Реформы при дворе и реформы в деревне подчиняются совершенно разным законам. В основе крестьянской жизни лежит единственная цель — продовольственная безопасность. Пока привычный урожай гарантирует минимальное пропитание, никто не станет отказываться от новшеств, обещающих прибавку. Именно по этой причине хлопчатник, хотя его давным-давно завезли из-за Заставы и все знали о его способности давать теплое волокно, до сих пор оставался лишь декоративным растением, а не хозяйственной культурой. Каждому было известно, что хлопок можно продать и заработать куда больше, чем на зерне, — ровно так же, как и на шелководстве. И всё же крестьяне из года в год упорно сеяли традиционные просо и сорго.
При тяжелом налоговом гнете и постоянной угрозе стихийных бедствий именно эти неприхотливые злаки давали хоть какую-то надежду не умереть с голоду. И хотя благодаря тофу, соевому молоку и маслу ценность сои резко выросла, подобные культуры не могли гарантировать выживания. За зерно всегда можно выручить деньги, но во время мора или засухи на деньги не всегда купишь хлеб. Соя хоть и считается зерновой культурой, в глазах крестьян она не обладала теми качествами, которые были необходимы для спасения жизни.
Сталкиваясь с капризами природы и непрерывным гнетом чиновников, крестьяне привыкли терпимо относиться к голоду. В моменты бедствий их волновало лишь одно — выживание. Они думали только о том, хватит ли оставшегося после уплаты налогов зерна, чтобы прокормить семью и засеять поле на следующий год, а не о том, сколько серебра можно выручить за излишки.
Все преобразования Гу Яня в сельском хозяйстве строились именно на этой суровой логике. Дело было не в отсутствии способов поднять доходы населения или заложить основы промышленного производства. Не раз в ночной тишине Гу Янь грезил об имеющем тысячи лет процветания государстве.
Но с восходом солнца он напоминал себе: перед ним народ, голодавший тысячелетиями и обречённый голодать ещё не один век. Он не имел права рисковать их жизнями ради собственных дерзких замыслов.
Рядом был решительный и стяжающий славу правитель, а значит, главной задачей самого Гу Яня оставалась стабильность.
Он аккуратно сложил письмо Гань Ло, невольно вспоминая ночные беседы с молодым Ин Чжэном. В те годы они сами были точь-в-точь как Гань Ло сейчас.
Гу Янь тихо усмехнулся. Ехавший снаружи Ханнь Ту тут же отозвался из-за шторки:
— Господин, что-то случилось?
— Ничего. Прибавь ходу, нам нужно как можно скорее вернуться в Сяньян.
Не успел он договорить, как снаружи раздались отчаянные крики стражи:
— Защищайте господина!
— Господин, на нас напали горные разбойники! Будьте осторожны!
Ханнь Ту выхватил из-за пояса кривую саблю, приподнял полог повозки, доложил о происходящем и, вытащив из-под сиденья компактный арбалет, сунул его в руки Гу Яню. После этого он выскочил наружу и вместе с охраной вступил в бой. Гу Янь взвел самострел и положил его на колени.
Личная охрана рода Гу состояла из бывших дружинников, проливавших кровь вместе с его отцом и старшим братом. Заметив подозрительное движение ещё подходивших грабителей, обученные воины немедленно насторожились. Едва завязалась стычка, командир отряда оценил обстановку и отдал приказ занять кольцевую оборону, надежно закрыв повозку Гу Яня.
Однако в ходе схватки командир с изумлением заметил, что нападавшие держат строй и владеют клинками так, словно прошли суровую армейскую выучку — обычным разбойникам такое было недоступно. Он мгновенно перестроил людей, действуя так, будто перед ним находился регулярный вражеский отряд. Нападавшие явно не ожидали встретить столь жесткий отпор. Понеся первые потери, они попытались отступить. Заметив это, командир стражи гаркнул:
— Никого не выпускать! Брать всех!
Зарубив стоящего перед ним нападавшего, Ханнь Ту метнулся к карете и спросил сквозь деревянное окошко:
— Господин, брать живых для допроса?
— Не нужно, — раздался из повозки холодный голос Гу Яня.
Ханнь Ту кивнул, подал знак командиру и, вскочив на козлы, вывел повозку из кольца боя. Стражники остались добивать остатки отряда и зачищать место стычки. Гу Янь велел остановить экипаж неподалеку и дождаться возвращения воинов. Поглаживая вороненую сталь арбалета, он с холодным сарказмом прошептал:
— Похоже, у кого-то в Сяньяне окончательно сдали нервы.
Ханнь Ту молча стоял у повозки, опустив голову. Когда правитель скорбит — слуги подставляют плечи, когда правитель терпит обиду — слуги платят жизнью. Случись с Гу Янем хоть малейшая неприятность, весь отряд ответил бы головами. И действительно, едва командир подошел с окровавленными воинами к экипажу, он первым делом опустился на колени прямо в грязь:
— Мы проявили нерасторопность и подвергли господина опасности! Молим о наказании!
Гу Янь размышлял о том, кто мог стоять за этим нападением, и очнулся лишь от голоса командира. Он понимал, что вины охраны здесь нет: если враги возымели намерение убить его, то никакие меры предосторожности не уберегут от засады. Но не скажи он слова прямо сейчас, преданные роду Гу воины загладят свою «вину» собственной кровью.
Гу Янь вздохнул и громко произнёс:
— Лишить жалования за три месяца. И чтобы более ни слова об этом.
Хотя никто из стражников не погиб, многие получили ранения. Гу Янь велел им найти безопасное место для отдыха, сам же остался в повозке. Опершись о край окна, он сохранял полное спокойствие. Желающих отправить его на тот свет хватало с избытком. Не сумев сломить его в зале дворцовых собраний, они решили уничтожить его физически. Вопрос заключался лишь в том, кто именно отдал приказ.
«Старые сановники, вытесненные из двора? Вполне вероятно. Отстранённые от дел речевики-советники? Тоже возможно... — рассуждал про себя Гу Янь. — Но ведь все они — чистой воды книжники. Откуда у них власть отдавать приказы военным?» Нападавшие действовали слишком слаженно, не пытались грабить и применяли уставные тактические приёмы армии Цинь. Это были действующие или бывшие солдаты.
«Неужели они вступили в сговор с военачальниками?» — подумал Гу Янь, но тут же отбросил эту мысль. Вспыхни в войсках смута, Ин Чжэн узнал бы о ней первым, да и Чжан Цан наверняка заметил бы косвенные признаки. Он просто не мог остаться в неведении.
* * *
В это же время в Сяньяне, в покоях царицы-матери.
Чжао Цзи полулежала на ложе, наслаждаясь заботой слуг. Ее любимец Лао Ай в последние дни настойчиво просил пожаловать ему титул маркиза, но она не соглашалась. Не то чтобы Чжао Цзи жалела земли для возлюбленного, просто подобные пожалования находились в исключительной власти правителя. Чжао Цзи слишком хорошо знала суровый нрав своего сына, а потому даже не заикалась перед Ин Чжэном об этой просьбе, предпочтя откупиться от Лао Ая передачей ему части полномочий по управлению дворцовой стражей.
Вот и сейчас Лао Ай, нежно массируя её виски, не удержался и вновь завел прежний разговор:
— Вдовствующая царица, А-Ай молит о титуле маркиза не ради собственной выгоды, а ради дитяти, что вы носите под сердцем! Если вы не даруете мне титула, наш ребёнок родится простым простолюдином. Ваш старший сын — владыка Великого Цинь, а младший будет никем... Неужели ваше сердце не содрогнется от такой несправедливости?