Ин Чжэн не стал лично встречать Люй Бувэя, но велел приготовить в дворцовых покоях пышный пир и устроить грандиозное представление. Разумеется, подобное торжество устраивалось не только ради того, чтобы выказать уважение возвратившемуся сановнику. Циньский правитель стремился продемонстрировать посольствам из Западного края всё богатство и величие Срединной равнины.
Впрочем, представители средиземноморских держав, уже знавшие о могуществе Рима, и выходцы из Междуречья, помнившие процветание, обещанное некогда Великим Александром, отнеслись к увиденному без особого трепета. Государство Цинь поражало силой и богатством, но повергнуть чужеземцев в изумление всё же не смогло.
Что же до принца Куналы, прибывшего из империи Маурьев, то он и вовсе не видел окружавшего его великолепия. Слепой гость судил о происходящем исключительно по звукам.
— Премьер-министр, — поздоровался Люй Бувэй.
После отдыха в Лунси он заметно успокоился и больше не заливался слезами при виде первого встречного. Сдержанно поклонившись Гу Яню, он перешёл к представлению спутников и привезённых сокровищ:
— Семена, о которых вы просили, доставлены в целости. Записки с описанием нравов и обычаев Западного края я также передам вам. Вместе со мной прибыли посланники из Карфагена, Индии и Рима.
Из-за слабых глаз Гу Янь едва различал лица, да и сами чужеземцы после долгого пути сменили свои прежние одеяния: их головы были обмотаны плотной тканью, защищавшей от песчаных бурь. Понять по одежде, кто есть кто, не представлялось возможным, поэтому Гу Янь лишь приветливо улыбался и поочерёдно кланялся каждому послу.
К счастью, за время долгих странствий в обществе Люй Бувэя иноземные гости немного освоили циньское наречие. Говорили они с трудом, но объясниться всё же могли.
— Вы совершили великий труд, канцлер, — ответил Гу Янь.
Вернувшись в столицу, Люй Бувэй официально восстановил за собой пост Правого премьер-министра. Однако годы брали своё: даже вернувшись ко двору, он вряд ли сошёл бы за человека, жаждущего вмешиваться в управление государством. Ин Чжэн вернул ему прежний чин лишь в знак уважения, сделав эту должность чисто почётной.
Чиновники из Ведомства вассальных дел окружили Гу Яня, помогая разместить приезжих послов и купцов, так что на самого премьер-министра особых хлопот не выпало. Неспешно беседуя с Люй Бувэем о переменчивой судьбе Цинь, он вёл гостей в город.
По правде говоря, Гу Янь больше не испытывал к растениям из Западного края прежнего юношеского азарта. И всё же возможность наладить торговлю и обмен знаниями с далёкими землями неизменно манила его.
Ещё несколько лет назад он начал исподволь готовить почву для будущих торговых связей: содействовал развитию гидравлических прядилен, внедрял передовые методы земледелия, добивался стабильной температуры в обжиговых печах, что позволило наладить выпуск драгоценного фарфора. Все эти высоколиквидные товары были призваны стать весомым предлогом для торговли с Западом — и залогом процветания Цинь.
Гу Янь не питал иллюзий, будто страна сумеет подчинить Запад лишь с помощью торговли. Римский эрудит Плиний Старший весьма точно охарактеризовал жителей Поднебесной: «Они кротки нравом, но держатся в стороне от прочих людей. В торговле предпочитают ждать, пока покупатели сами придут к ним, но никогда не навязывают свой товар». Материковая цивилизация выковала в характере китайцев черты, разительно отличавшиеся от духа морских народов. Благоразумные и рассудительные жители Востока действительно не имели склонности к рискованным дальним плаваниям.
И всё же Гу Янь полагал: пока его труды расширяют горизонты для будущего развития народа, они не напрасны. Он не собирался навязывать любимой стране собственные несбыточные мечты. Ему было достаточно ступать по этой земле, бережно взращивать семена своих идей и терпеливо ждать, когда они пустят глубокие корни.
Дворцовый пир поражал роскошью. Столы ломились от яств, а танцовщицы демонстрировали изысканное мастерство. Фарфор и редкая лаковая утварь, ценившиеся на Западе на вес золота, подавались здесь как обычная посуда. Чужеземцы не могли оторвать от них глаз; Ли Сы даже заметил, как один из послов улучил минуту и спрятал изящную пиалу себе за пазуху.
Ли Сы лишь усмехнулся, скривив губы в насмешливой мине. Он никак не мог взять в толк, отчего премьер-министр уделяет этим дикарям столько внимания. Судя по манерам, у них не было даже подобия настоящего этикета. А если в их землях и водилось нечто недоступное Поднебесной, то лишь по неразумной милости Небес, а вовсе не благодаря их собственному уму.
Покосившись на Гу Яня, тихо беседовавшего с индийским принцем, Ли Сы в очередной раз признался себе, что замыслы премьер-министра остаются для него загадкой.
Гу Янь не подозревал о скепсисе своего спутника. Его искренне занимала беседа с Куналой, рассказывавшим о сути буддийского учения. В те времена буддизм ещё не оброс сложнейшими философскими трактатами, но уже обладал выверенной логикой, в которую Гу Янь легко вникал.
Даже с белой повязкой на глазах ослепительно красивый принц сохранял величественную осанку. Если Гу Янь напоминал мягкий, ровный солнечный свет, наполнявший всё вокруг, то Кунала был похож на луну: он излучал чистое сияние посреди непроглядной тьмы. Быть может, в тусклые дни его присутствие оставалось незаметным, но стоит луне скрыться, как каждый поймёт, что единственный источник света в ночи утрачен.
Гу Янь расспросил гостя о делах в Индии и узнал, что царь Ашока скончался, а престол империи Маурьев унаследовал Сампрати, сын Куналы. Индия охотно пошла бы на торговый союз с Цинь; собственно, Кунала и прибыл в сопровождении богатых купцов.
— Что же до проповеди учения... — Гу Янь на мгновение замешкался. — Культура Поднебесной богата и самобытна. Едва ли наша земля нуждается в ещё одной философской школе.
— Но ведь и для нашего учения найдётся место среди прочих? — мягко возразил Дитя Будды.
Кунала не привык отступать. Прирождённое обаяние и духовная сила принца некогда настолько пленили его мачеху, что даже после его отъезда в дальнюю провинцию Ашока лишился сна от тревоги за сына. С утратой зрения эта притягательность лишь усилилась. Человек со слабой волей при первом же разговоре с Куналой исполнялся глубочайшего почтения и вскоре искренне принимал его веру.
Будда, несомненно, радовался бы такому последователю. А вот Гу Яню подобный расклад совсем не нравился.
Такому проповеднику не следовало давать волю на землях Цинь — по крайней мере до тех пор, пока жители всех шести покоренных царств не осознают себя единым народом.
Китайская культура обладала колоссальной способностью к поглощению: всё, что не уничтожало её, становилось лишь пищей для её роста. Гу Янь не боялся, что учение Будды навредит Поднебесной. Прагматичные жители Срединной равнины всегда умели отсеивать плевелы и оставлять зерна. Но этот механизм безупречно работал только в условиях стабильности.
Слияние культур не происходит за один день. Если позволить чужой вере укорениться прямо сейчас, она станет идеальным оружием в руках бунтовщиков. А последствия мятежа окажутся катастрофическими.
Гу Янь не стал лукавить, но и не раскрыл перед гостем истинного положения дел в государстве. Он лишь доброжелательно заметил:
— Принцу стоит сперва прогуляться по окрестностям Сяньяна, взглянуть на жизнь простых людей, а уж затем принимать решение.
Кунала промолчал. Лицо его оставалось невозмутимым, а пышность царского пира не произвела на него ни малейшего впечатления. Одно лишь его спокойное присутствие дарило окружающим редкое умиротворение — чувство, которого Гу Янь не испытывал уже очень давно.
Отдавая должное выдержке Куналы, Гу Янь только укреплялся в своём решении: если принц вознамерится упорствовать в проповедях, его придётся либо заточить в крепость, либо отправить к самому Будде.
Кунала не чувствовал этой скрытой угрозы. Он лишь плавно кивнул:
— Я понял вашу мысль, премьер-министр. Отдохнув несколько дней, я отправлюсь в деревни.
Гу Янь кивнул и, не желая тратить время попусту, переключил внимание на послов Карфагена и Рима, надеясь выведать как можно больше о делах в Средиземноморье.
* * *
— Что думаешь, учитель?
Когда пир завершился, Ин Чжэн удержал Гу Яня во дворце, намереваясь проговорить с ним до самого рассвета.
Гу Янь с тихим смешком качнул головой:
— Если Ваше Величество мечтает об экспедиции в Западный край, эти надежды лучше возложить на старшего принца.
Хотя Цинь вполне могла помериться силами с Карфагеном или Римом, преодоление огромных расстояний, чужой климат и риски дальнего похода неизбежно встали бы непреодолимой преградой.
Александр Великий сумел объединить земли Европы, Азии и Африки, превратив Средиземное море во внутренний водоём, лишь потому, что лично вёл полки. Центр его империи находился там, где стоял его шатёр. Гу Янь не сомневался, что Ин Чжэн способен лично возглавить войско, но искренне считал подобный поход бессмысленным.
— Учитель не верит в доблесть циньских воинов? — Ин Чжэн насупился и развернул карту, доставленную Люй Бувэем. — Дойти до земель саков нам вполне по силам.
Гу Янь прижал ладонь к карте, охлаждая пыл государя:
— И сколько времени уйдёт на такой поход? Путь до земель саков займёт не меньше года, не говоря уже о движении огромной армии. А как быть с обозами, провиантом, постоянными набегами хунну, цюаньрунов и цянов? А как унять тоску воинов по родному дому?
Он со вздохом погладил Ин Чжэна по голове, как делал это в далеком детстве, успокаивая мальчика:
— Вы знаете армию лучше меня. Неужели вы желаете, чтобы едва объединенная Поднебесная вновь распалась под тяжестью истощительной войны?
Ин Чжэн поджал губы и нехотя пробормотал:
— Но попытаться-то стоит...
В глубине души он уже оставил мысль о соперничестве с далеким Римом.
— Я обещал Вашему Величеству, что лично провожу полки в Западный край, и не нарушу слова, — улыбнулся Гу Янь. — Но и вы не давайте воли порывам. Запад слишком далёк от нас. Торговля — дело благое, но завоевания...
— Знаю я, знаю, — отмахнулся Ин Чжэн, не давая Гу Яню договорить. — Вот выстроит чжэнь государство, равного которому по богатству и мощи не найдётся под солнцем, так те правители сами склонятся перед нашей силой!
— «И правители тысячи держав поклонятся императорскому венцу», — проговорил Гу Янь практически в один голос с правителем.
Они переглянулись. Поразмыслив над скрытым смыслом сказанных слов, Ин Чжэн недовольно хмыкнул. Гу Янь оправдываться не стал: по его мнению, молодой ван просто упрямился.
— И всё же главное мы получили — табун породистых небесных коней, — продолжал Гу Янь, просматривая опись доставленных товаров.
Хотя хунну и вели торговлю с Цинь, они ни за что не продавали племенных жеребцов. Все понимали: стоит Цинь обзавестись собственными заводчиками, необходимость в мирных отношениях с кочевниками отпадёт. И без того уязвимое положение хунну в степи станет окончательно безнадёжным.
Привезённые из Западного края скакуны отличались невероятной выносливостью и по праву считались хозяевами степных сражений. Из всего доставленного богатства именно эти породистые кони порадовали Ин Чжэна больше всего. В Цинь всегда умели выращивать лошадей, а на бескрайних пастбищах страны уже через пару поколений можно было вырастить собственное непобедимое войско.
Удовлетворённо кивнув, государь окончательно забыл о досаде из-за несостоявшегося похода на Запад и с энтузиазмом увлёк Гу Яня обратно к карте.
* * *
В девятый месяц десятого года правления вана Цинь Чжэна царство Ци покорилось.
Великая война за объединение Поднебесной, длившаяся на протяжении жизни семи поколений правителей, наконец завершилась. Однако премьер-министр Гу Янь не явился на Малый пиршественный двор, где послы Ци вручали грамоту о капитуляции.
Он восседал в центральном внутреннем дворике своей резиденции и с привычным спокойствием разбирал бесконечные бумаги. Вернувшийся из Императорской академии Гань Ло тихо спросил:
— Учитель, весь город только и говорит об объединении Поднебесной. Разумно ли, что вы не пошли на Малый пиршественный двор?
Отложив разобранный свиток, Гу Янь собрался перенести оставшиеся документы в ведомство. Услышав вопрос ученика, он лишь мягко улыбнулся:
— Для Его Величества это день величайшей славы, событие, которое войдёт в века. В такой день он должен быть единственным, кто принимает почести.
Его собственное влияние при дворе и без того было слишком велико, и Гу Янь не желал затмевать триумф Ин Чжэна.
— Что же до меня, — добавил он тихим голосом, — то мой сегодняшний день ничем не отличается от любого другого.