Пока в Сяньяне Ин Чжэн перечитывал письмо Гу Яня, в горах Цишань Гу Минь призвал младшего сына в кабинет. Там же находился и его старший брат, только недавно вернувшийся домой.
— Мой сын наделён великим талантом и пригож собой, — с мягкой улыбкой заговорил Гу Минь после пары отвлечённых фраз, снова возвращаясь к утренней теме. — Любая знатная дева, узрев тебя, возрадуется сердцем. Не стоит себя недооценивать.
Гу Минь полагал, что утренний отказ Гу Яня от брака вызван лишь незрячестью: дескать, сын стыдится своего изъяна и оттого робеет перед женщинами.
Гу Янь ничком склонился в поклоне и произнёс ровным, отстранённым голосом:
— Я и вправду не желаю вступать в брак.
Лицо его оставалось безмятежным, а взгляд — хоть и незрячим, но полным холодной решимости. Он нисколько не походил на человека, чьё сердце способно вспыхнуть страстью к женщине.
— В таком случае может ли отец узнать причину? — спокойным тоном спросил Гу Минь.
Он никогда ничего не требовал от младшего сына ультимативно. Зато Гу Чжао нахмурился и со строгим недовольством посмотрел на брата.
Гу Янь не видел выражения лица брата, но прекрасно понимал, что чувствуют родные.
Глядя на их искреннюю заботу, он ощутил внезапный порыв открыться, выплеснуть всё, что лежало на душе. Но не успели слова подступить к губам, как в горле встал солоноватый, металлический вкус крови, перехвативший дыхание и заставивший умолкнуть.
И ему оставалось лишь мысленно говорить с самим собой.
«Как мне объяснить собственному отцу и брату, что этот мир мог бы быть иным? Мирным, спокойным, где каждый рождается равным другому, где никто не подвергается принуждению — ни людьми, ни обстоятельствами. Где за каждым признано право сказать "нет", а честный труд открывает путь к любой мечте...»
«Где людскому веку не угрожают ни изнурительная трудовая повинность, ни страх остаться без куска хлеба наутро...»
Разве мог он поведать близким о своей вере в то, что будущее окажется неизмеримо прекраснее настоящего? Что каждая жизнь обладает неоспоримой ценностью, и человек способен сам строить судьбу по своей воле, а не пресмыкаться день за днём лишь ради того, чтобы не сдохнуть с голоду?
Мир, живший в его сердце, не имел ничего общего с той реальностью, что простиралась перед ним.
Он отдавал все силы, чтобы сотворить лучшее будущее для тысяч чужих жизней, а значит, был обречён пожертвовать собственным продолжением. Отречься от семейного счастья ради великой истины.
Гу Янь давно принял эту участь и подготовил себя к ней. Но он не имел права силою увлечь за собой невинную женщину и ещё не рождённое дитя, заточив их в выстроенную им самим клетку.
В эту эпоху бездетность становилась для женщины сокрушительным, удушающим ударом. Гу Янь слишком хорошо понимал, насколько беспросветным окажется путь его гипотетической супруги. Зная, сколько испытаний ждёт его впереди, он посчитал бы вершиной эгоизма силой втянуть благородную деву в свой личный ад.
Он склонил голову перед родителем, но спина его оставалась прямой как стрела — ни тени покорности или колебаний.
Отец с братом молча смотрели на него, ожидая объяснений.
Гу Янь слегка поджал губы, собираясь с силами для ответа, как вдруг в разговор бесцеремонно вмешался несерьёзный Гу Чжао:
— А-Янь, уж не питаешь ли ты страсть к обкусанному персику? Не потому ли колеблешься и стесняешься поговорить откровенно с отцом и братом, что пленился обычаем вэйского вана?
Закончив речь, он с торжеством глянул на отца — дескать, «я так и знал!».
— Вот оно что... — пробормотал Гу Минь.
Уверенность старшего сына передалась и ему, посеявшая в душе зерно сомнения.
Нравы их эпохи были далеки от суровой строгости последующих веков. Мужская любовь не считалась ни дикостью, ни позором, ни тем более семейным грехом. Если двое находили друг в друге отклик, окружение относилось к такому союзу с пониманием. А уж если его сын — столь утончённый, красивый и разумный юноша — питал склонность к мужчинам, род Гу без колебаний благословил бы его выбор!
— Если у тебя на уме именно это, А-Янь, к чему смущаться? — тут же подхватил Гу Минь. — Нам стоит лишь велеть торговцам невольниками подобрать для твоей усадьбы пригожих юношей...
Он невольно восхитился проницательностью старшего сына: надо же, братья и впрямь лучше понимают друг друга! Не подай Чжао голоса, сам он ни за что бы не догадался.
Впрочем, тут же счёл нужным добавить:
— Однако брак — это союз двух родов, и закрывать на это глаза нельзя. Не проявляй своенравия.
Законная супруга могла и не быть любимицей сердца, но ей полагалось оказывать уважение. Наложники же и фавориты — лишь услада для глаз, дворовая челядь, находящаяся во власти хозяйки дома.
— Не позволяй увлечению наложниками взять верх над долгом, — подытожил Гу Минь.
— А?..