«Чуский культ шаманизма над медициной — так повелось ещё со времён Трех Эпох», — спокойно проговорил Гу Янь, перебирая в пальцах терпкие плоды тамаринда. — Занеможет чусец — едва испробует снадобье, да не увидит мгновенного облегчения, тут же прогонит врачевателя и позовёт кудесника. И пусть тот ошибётся хоть десяток раз, больной не упрекнёт его, а станет винить лишь себя, отдаст всё до последнего гроша. Если же вспыхнет смерть, то винят лекаря: мол, поздно призвали волхва, да не то снадобье дал врачеватель. Волхвов же не упрекнут ни словом. Оттого вся слава достаётся шаманам, а вся хула — лекарям.
Гу Янь словно вернулся к истокам: как уроженец земель Чу, он до тонкостей ведал нрав здешних жителей.
— Слуги Государя отправятся на юг не только ради собственного спасения, но и ради покорения сердец, — продолжал он. — Сначала следует укрепить в народе веру, будто Цинь владеет «снадобьем богов», снискать доверие через чиновников, а уж после искоренять саму болезнь. Лишь так можно удержать юг.
Под «снадобьем богов» он подразумевал, разумеется, рвотный камень, полученный из тамаринда.
Ин Чжэн, глядя, как Гу Янь без тени смущения излагает замысел — по сути, предлагая дурачить простолюдинов и знать чародейскими уловками, — невольно вспомнил Сюй Фу. Государь на мгновение заподозрил, что тот чародей в прежней жизни строил свои замыслы точь-в-точь таким же образом.
Не получив ответа, Гу Янь умолк. Отложив мешочек с сушёными плодами, он терпеливо ждал, пока Ван вернётся из своих раздумий.
Спустя мгновение Ин Чжэн с тихой глухой интонацией произнёс:
— Помнится, много лет назад учитель вещал мне о вещах вроде «равенства летами с Небом и Землёй»...
Гу Янь едва заметно моргнул. За годы они говаривали о многом, и вспомнить каждый «крамольный» оборот было попросту невозможно. Впрочем, разумением бессмертия он с Ваном точно делился.
Легко улыбнувшись, Гу Янь склонил голову:
— То были лишь отроческие забавы. Неужто Государь хранит в памяти столь незрелые суждения?
В этих словах кролся изысканный отход: Гу Янь опасался, не наобещал ли он в детстве пылкому Ин Чжэну истинного бессмертия. Сказав так, он и факт разговора признал, и глубокого смысла той беседе придавать не стал.
Ин Чжэн метнул на учителя короткий взгляд — неужто и впрямь забыл? Пробыв правителем не одно десятилетие, Ин Чжэн уразумел науку повелителей: хранить незыблемое величие, смотреть не глядя, слушать не вникая и не проявлять лика своих чувств. Однако он оставался человеком, а человек не способен вечно застывать подобно изваянию.
Перед близкими людьми Ин Чжэн не носил маски государственного величия. Потому Гу Янь, из-за слабого здоровья редко бывавший на затяжных приемах, видел Вана своенравным и живым куда чаще, чем суровым властелином.
Поворчав про себя, Ин Чжэн наконец улыбнулся:
— Учитель молвил мне тогда: «Небеса и Земля облагодетельствовали поднебесную, и народ чтит их вечность. Правителю же не должно жаждать вечности бренной плоти — достаточно, если добродетель его сравнится с Небесами, и тогда душа обретет бессмертие».
Гу Янь уверился: слова принадлежали ему. Пусть с годами память Государя кое-что изгладила, суть осталась нетронутой.
Положив тамаринд на столическое выжженное дерево, Гу Янь чинно совершил поклон:
— Слуга Ваш неизменен в помыслах.
Да превзойдёт Твоя слава Трёх Владык, да встанет Твоя добродетель выше Пяти Правителей, а душа обретет немеркнущую жизнь.
Он понимал, отчего Ин Чжэн заговорил о делах минувших. Нынешнее время душно пропиталось верой в духов и волхование. Даже Гу Янь, никогда не веривший в мистику, под давящей волей Небесного Волеизъявления вынужден был признать: невидимые силы действительно вершат судьбы. Видя, как дерзко Гу Янь использует людские суеверия, Ван не мог не вспомнить о происках алхимиков.
Если Ин Чжэн и впрямь прошёл сквозь перерождение, он неизбежно вспоминал себя прошлого — обманутого чародеями, искавшего эликсир.
Бессмертие скрывается не в плоти.
Удовлетворённый ответом, Ин Чжэн подошёл ближе, поднял со стола плод тамаринда и нахмурился:
— Помнится, на юге эта ягода встречается на каждом шагу. Неужто учитель думает обмануть чусцев столь простой вещью?
— Это лишь сырьё, — терпеливо пояснил Гу Янь. — Его надлежит сбродить, а после подвергнуть глубокой переработке.
И он подробнейшим образом изложил способ получения рвотного камня.
Поняв, что лекарство добывается путём сложной перегонки винного осадка, Ин Чжэн кивнул:
— Подобно тому как снадобья готовят придворные лекари.
— Именно, — соглашаясь, откликнулся Гу Янь. — К тому же при перегонке поднимается густой пар и бурлит пена. Если чиновники станут готовить снадобье прямо на глазах у простолюдинов, это лишь укрепит их веру.
Ин Чжэн одобрил замысел.
Полтора месяца спустя, когда Повелитель Чанпин и Повелитель Чанвэнь покидали Сяньян, Гу Янь уже обучил дворцовых лекарей тонкостям получения рвотного камня. В северных землях не водилось больных шистосомозом, отчего проведать снадобье на деле пока не удавалось. К счастью, в домах обоих покровителей Чу — и Чанпина, и Чанвэня, и самого рода Гу — содержались собственные знахари. Эта чуская разновидность врачевателей, сочетавшая травничество с заговорами, пользовалась у простого народа великим почтением. Передав им запасы рвотного камня и наказав Повелителю Чанвэню действовать по обстоятельствам, Гу Янь слегка успокоился.
Среди отправляющихся войск находился и Ли Синь, вызванный вановским указом из Хуайли. Военные приготовления на трёх фронтах вынудили Цинь привлечь всех способных военачальников. Будучи отпрыском знатного рода Ли из Лунси, Ли Синь естественным образом попал в действующую армию, завершив свою трёхнедельную службу в качестве близкого стража Циньского царя.
Этот пылкий юноша обладал тем ретивым духом, какого не сыскать у жителей Срединных равнин. Поглядев на провожавшего войска Гу Яня, он подъехал к замкомандующему Хуаню и тихо спросил:
— Это и есть Премьер-министр Гу? На вид совсем юнец.
Мужчины, перешагнув двадцатилетний рубеж, отпускали бороду, а к двадцати пяти годам каждый гордился пышными усами. Гу Янь же считал уход за бородой слишком хлопотным, отчего гладко брился и выглядел куда моложе своих лет.
— Не смей проявлять неучтивость! — сдвинув брови, осадил его Хуань. — Великий муж держит в руках судьбу державы. Смеешь ли ты, сопляк, судить о нём?
Замкомандующего уже сомневался, разумно ли Ван поступил, отправив этого мальчишку из рода Ли в поход. С его безрассудным нравом на поле боя не миновать беды.
— Я лишь изумился, — с улыбкой возразил Ли Синь. — Столь великий ум — и в столь молодые лета! Кому не по нраву юные таланты? Я вовсе не хотел выказать неуважение.
Увидев в его словах лишь пылкую юность, Хуань лишь вздохнул и не стал продолжать спор. Однако про себя решил: в бою за этим юнцом нужен глаз да глаз, пока он не накликал беду на всю армию.
Гул уходящих полков глушил речи в строю, и Гу Янь не слышал этого разговора. Он лишь с лёгкой улыбкой молвил Повелителю Чанпину:
— Желаю Вам, господин, одержать скорую победу и смыть былые обиды.
Повелитель Чанпин, сидя в седле, приложил кулак к ладони:
— Благодарю Премьер-министра за доброе слово. Не посрамлю доверия Государя и Вашего.
Гу Янь отдал глубокий поклон и вместе с чиновниками отступил к обочине, освобождая путь военачальникам, выходящим из ворот Сяньяна. Основные силы циньской армии ожидали их в военном лагере за сотню ли от столицы.
Вымощенный тракт вел прямо к лагерю, позволяя полководцам достичь войск в кратчайшие сроки. Гу Янь провожал их взглядом у городских ворот. В душе его зрело понимание: пусть Повелитель Чанпин пока не помышлял о предательстве, три великих рода Чу — Цюй, Цзин и Чжао — являли собой страшную силу. Ныне эти роды казались враждующими, но стоит угрозе нависнуть над родовыми храмами Чу, они сплотятся и убедят Чанпина — сына царя Каолэ-вана — принять венец и встать во главе сопротивления Цинь.
То, что Ин Чжэн отрядил столько циньских военачальников и даже привлёк отстранённого от дел Повелителя Чанвэня в качестве помощника Чанпина, говорило об одном: Ван уже заложил предохранитель. Случись Чанпину поддаться уговорам, Чанвэнь мгновенно перехватит управление войсками, не допустив удара в спину и разгрома.
С той минуты, как Повелитель Чанпин покинул Сяньян, он утерял доверие Государя. А судьба чиновника, лишившегося доверия, всегда одна.
Каков бы ни был исход похода, Повелитель Чанпин обречён.
Лишь когда Гань Ло напомнил, что полководцы скрылись за горизонтом, Гу Янь разрешил сановникам разойтись, а сам направился к пашням. После долгих месяцев трудов осенняя жатва завершилась, выдался свободный час, и он решил поговорить с земледельцами.
Гу Янь наконец получил отдых, Ин Чжэн же погрузился в донесения с передовой.
Янь Дуаньхэ докладывал: вражеская коалиция помышляла об отступлении, однако отряды Мэн И перерезали им пути. Осень клонилась к концу, воины пропустили жатву, дух армии пал, полки таяли на глазах. Генерал спрашивал: разбить ли остатки или дать им уйти?
Отложив донесение Янь Дуаньхэ, Ин Чжэн взломал печать на послании Мэн И. Тот сообщал: города Хань взяты, народ успокоен по предначертанию Премьер-министра, амбары распахнуты для голодных, бунтов нет. Лишь столица — Синьчжэн — всё ещё держит осаду. Мэн И спрашивал: брать ли город штурмом или выжидать?
В глазах Мэн И это было первое великое царство, которое Цинь намеревалась стереть с карты, и Ван должен взвесить каждый шаг. Семицарствие веками переплеталось брачными узами; уничтожить одну державу легко, но это могло подтолкнуть оставшиеся шесть царств к единому союзу. Цинь лишь недавно отправила войска «в помощь» Чанпину, внутри страны царило запустение, и если шесть держав решат биться до последнего, Цинь грозит смертельная опасность.
Ин Чжэн нахмурился и велел направить ханьскому царю грамоту с предложением сдачи: если тот покорится, ему сохранят титул маркиза и оставят Синьчжэн в качестве кормления, однако он обязан выдать принца Фэй, премьер-министра Хань и передать Цинь всю армию. Если же ответит отказом — взять Синьчжэн штурмом.
Отправив грамоту Мэн И, Ин Чжэн вновь вернулся к донесению Янь Дуаньхэ и, подумав, начертал: «Не вступать в затяжные бои, лишь отбросить». В языке циньских правителей это означало: главная цель — разгромить живую силу врага, после чего позволить разбитым остаткам бежать.
Ван передал донесения гонцам. Благодаря вымощенным дорогам, проложенным под началом Гу Яня, всадник долетал от Сяньяна до заставы Ханьгугуань всего за полмесяца.
Не прошло и месяца, как Ин Чжэн получил ответ от Мэн И и Янь Дуаньхэ: воля Государя исполнена.
На шестой год правления Циньского Вана Чжэна царство Хань покорилось. Цинь переселила правителя Хань в Гаопин, сделав его своим вассалом. Коалиция пяти держав отступила ни с чем; ведавший войсками чжаоский полководец Пань Нуань пал в бою. Летом того же года принц Фэй и семья ханьского премьер-министра Чжан Пина были перевезены в Сяньян.