— Принц Фэй не отличается красноречием, посему прошу вас, господин премьер-министр, не судить его строго, — уразумев, что Хань Фэй и не думает сглаживать неловкость, Чжан Пин поспешил извиниться за спутника.
Гу Янь качнул головой, давая понять, что ничуть не обижен, и с мягкой улыбкой обратился к слегка смущённому Чжан Пину:
— Скажите, учитель Чжан, пока вы с принцем Фэем держите путь по землям Цинь, заметили ли вы, чем наш уклад и обычаи отличаются от ханьских?
Чжан Пин не ожидал от премьер-министра такой приветливости. Про себя он невольно восхитился: недаром о Гу Яне говорили как о «фениксе во плоти» — в его облике и манерах действительно проступало величие древних мудрецов. И пусть подобные пышные сравнения пошли от уроженцев царства Чу, знатные мужи повсюду признавали этот высший похвальный отклик.
Поглаживая бородку, Чжан Пин с улыбкой ответил:
— Едва ступив на циньскую землю, я тотчас уразумел смысл выражения «процветание власти и согласие народа». С тех пор как мы миновали заставу Ханьгугуань, я видел лишь чиновников, ревностно исполняющих свой долг, да ровные, удобные дороги, расходящиеся во все стороны. На трактах спокойствие, в деревнях не видать разбойников — порядок у вас отменный.
Его слова звучали без заученной лести, искреннее восхищение тем, как устроено управление в Цинь, не укрылось от слуха.
В те времена понятие государственного патриотизма ещё не пустило глубоких корней в умах людей. Большинство тех, кто поднимал мятежи против Цинь, делали это либо из-за тоски старой знати по утерянным привилегиям, либо из-за тяжести податей и повинностей, усугублённых неурожайными годами, — чем не раз и пользовались подстрекатели.
Ван Цинь, однако, всего лишь понизил правителя Хань в титуле, сохранив родовые святилища ханьского дома. Вопреки слухам, аристократию не обратили в бесправных рабов, а многие важные сановники и вовсе остались на своих должностях. Оттого Чжан Пин не питал к Цинь слепой ненависти, и похвалы его звучали от чистого сердца.
— Хм, — не удержался от холодного смешка Хань Фэй, выслушав собеседника.
Гу Янь чуть склонил голову набок и с легкой, еле заметной иронией заметил:
— И как же, по-вашему, принц Фэй? Сообразуется ли увиденное с вашей собственной мудростью: «вскармливать лишь тех, кто полезен, и привлекать лишь тех, кто вскормлен»?
Уловив в голосе Гу Яня насмешливые нотки, Хань Фэй метнул на него гневный взгляд. Но встретившись с по-кабинетному изящным, почти неземным обликом премьер-министра, он на мгновение смешался и тут же отвёл глаза, вспомнив, кто перед ним. Ещё до того как пали стены родной столицы, Хань Фэй не раз направлял правителю Хань послания, моля ввести закон и порядок, пресечь бесцельное разбазаривание казны на бесполезных прихлебателей и привлекать достойных. Но правитель отвергал его советы, осыпая наставника лишь упрёками. И теперь, когда заветные замыслы Хань Фэя со смешком цитирует премьер-министр вражеской державы, тот почувствовал себя глубоко уязвлённым.
— Г-господин премьер-министр Гу... вовсе не п-принадлежит к школе законников... — глухо и прерывисто проговорил Хань Фэй, отчаянно заикаясь. — К-как же вы смеете... рассуждать о пользе и служении? То, что в Цинь вообще появился... премьер-министр... станет лишь п-первым шагом к её гибели!
Ему хотелось подкрепить свои слова множеством примеров из истории Цинь — о том, как здешние правители возвышали мудрых мужей, но никогда не доверяли им до конца, — однако заплетающийся язык вынудил его умолкнуть.
Гу Янь не подал вида, что задет, прекрасно понимая подтекст. Судьбы премьер-министрам Цинь от века редко бывали завистными. Служба властелинам, склонным менять любимцев, всегда требует готовности к известной истине: «когда птицы подстрелены — лук сдают в архив, когда зайцы перебиты — собаку отправляют на котёл». Хотя сам Гу Янь строго соблюдал границы дозволенного, со стороны союз Ин Чжэна и его первого министра выглядел неприлично прочным: правитель безгранично доверял ему, а их отношения сочетали в себе узы наставничества и близкой дружбы. Для сторонника легизма вроде Хань Фэя, свято верившего в чистую технику управления и властный авторитет, подобное единение казалось недопустимым уклонением от нормы.
— «Укреплять правительственный дом, пресекать влияние знатных родов», — спокойно произнёс Гу Янь, цитируя труды самого Хань Фэя под ошеломлённым взглядом Чжан Пина. — Учитель писал: «Разрушь их клики, изыми их излишки, затвори их двери, лиши их опоры — и в государстве не останется тигров». Но у меня нет ни сторонников при дворе, ни личного имущества. Мой текущий ранг — лишь чиновник седьмого ранга, что ниже полномочий иного уездного начальника. Какое же богатство я нажил? И с чего бы мне зваться «тигром, терзающим державу»?
Хань Фэй опешил. Он и помыслить не мог, что ранг Гу Яня столь низок. Хотя в Цинь звание чиновника седьмого ранга считалось весьма почтенным для простолюдина, для представителя древнего и знатного рода Гу оно выглядело почти сомнительной милостью. На мгновение легист лишился дара речи.
Гу Янь ровным голосом продолжил:
— Я сведущ лишь в устройстве внутренних дел и ни черта не смыслю в военном ремесле. По слабости здоровья мне не суждено добывать знатность на полях сражений — оттого и ранг мой невелик. В Цинь сверху донизу царит закон, и я, будучи премьер-министром, подчинён ему в той же мере, что и прочие. Ваши опасения, учитель, лишены всякого основания.
В каждом его слове сквозила тонкая мысль: порядок в Цинь, основанный на законе, не имеет ничего общего с тем хаосом, что царил в Хань.
Завершив эту негласную демонстрацию превосходства, Гу Янь мягко перевёл разговор на то, что более всего волновало гостей:
— Наш ван милосерден. Он не проливает кровь покоренных народов. Напротив: пока чиновники и простолюдины признают его власть и соблюдают законы Цинь, государственная казна берёт на себя заботу о сиротах и вдовах, направляет агрономов для обучения земледелию и выделяет семена. Лишь благодаря мудрости и великодушию правителя Хань земли вашей родины не превратились в выжженную пустыню.
Были ли помыслы Хань Бо Аня о благе народа искренними, когда он складывал оружие, Гу Яня заботило меньше всего.
— Что же до всех вас... — Гу Янь улыбнулся. — В каждой волости Цинь возводятся училища. Вне зависимости от происхождения, любой ребёнок младше пятнадцати лет имеет право поступить туда. Овладев грамотой и изучив «Путь чиновника», выпускники могут рассчитывать на должности низовых управителей. А те, кто проявит радение и способности, отправятся в Сяньян — продолжить обучение в Императорской академии и войти в центральный аппарат. Кроме того, по окончании училища можно сдать государственные экзамены и выбиться в высшие чины.
Под внимательным взором Чжан Пина он добавил:
— Первые три года обучение одинаково для всех. Лишь затем ученики выбирают дисциплины по душе и способностям, дабы по окончании службы получить место, соответствующее их дарованию.
Гу Янь подал знак, и Гань Ло поднёс заранее отпечатанные свитки с правилами приёма — этот порядок разрабатывался с расчётом на знать всех шести царств, и ханьским уроженцам довелось опробовать его первыми.
Положив стопку свитков перед Чжан Пином, Гань Ло произнёс:
— Все условия изложены здесь. Мы рассчитываем, что вы, учитель Чжан, разъясните их знатным родам Хань и раздадите свитки.
Чжан Пин уже был наслышан о циньских нововведениях. Более всего он опасался, что завоеватели перекроют знатным родам путь к службе и запретят сдавать экзамены. Теперь, получив заверения из уст самого премьер-министра, он облегчённо перевёл дух. А требования учить циньское письмо, циньские законы и осваивать циньские меры веса казались ему вполне разумной платой.
Аристократы от рождения осваивали общеимперское наречие сяянь и государственную письменность — заменить их циньским языком не составляло труда. Пока оставался шанс на возрождение былого величия рода, подобные мелочи Чжан Пина не пугали.
Однако...
Он перевёл взгляд на Хань Фэя, который не обронил ни слова с тех пор, как речь зашла о судьбе ханьской знати, и, поджав губы, набрался смелости спросить:
— А как ван Цинь намеревается поступить с принцами и их семьями?
Хотя Хань Фэй не являлся сыном низложенного правителя, его звали принцем за принадлежность к правящему дому Хань.
Родовые усыпальницы уцелели, но детей низложенного правителя по прибытии в Гаопин тотчас взяли под опеку люди Мэн И. Эта «опека» слишком походила на домашний арест, отчего Чжан Пин пребывал в полной неизвестности.
— Учитель Чжан, вам следует именовать Его Величество владыкой, — мягко поправил его Гу Янь и лишь затем пояснил: — Согласно законам Цинь, законнорождённые сыновья бывшего правителя Хань унаследуют его текущий титул с понижением на одну ступень, а побочным сыновьям выделят наделы для прокорма. Девиц из знатных семейств перевезут в окрестности Сяньяна. А уж чем они там займутся — мне неведомо.
На самом деле у Гу Яня имелся четкий замысел относительно использования знатных девиц завоеванных царств, но он утаил его, дабы не повергнуть собеседников в ужас.
Чжан Пин и Хань Фэй порешили, что Ин Чжэн вознамерился пополнить ими свой гарем, и не стали расспрашивать дальше. Условия выглядели несоизмеримо мягче, чем они смели надеяться — разумеется, при условии полного повиновения и отсутствия помыслов о мятеже.
Оставшись доволен понятливостью Чжан Пина, Гу Янь отпустил его, дабы тот составил послания бывшим ханьским сановникам. Род Чжан верой и правдой служил премьер-министрами Хань на протяжении пяти поколений, и его мнение обладало среди чиновничества колоссальным весом. Безусловно, его письма утихомирят умы многих.
Хань Фэй же, проигнорировав знаки Чжан Пина, упрямо остался на месте. Уразумев, что тому необходимо высказаться, Гу Янь вернулся в гостиную сразу после того, как проводил первого гостя.
Молчание длилось долго. Наконец Хань Фэй выдавил из себя:
— Вы... вы всё равно... не пощадите правящие дома... шести царств.
Он не верил ни единому слову, сказанному Гу Янем Чжан Пину, и не сомневался, что и сам Чжан Пин сохранил зерно сомнения.
Гу Янь чуть приподнял бровь, ничуть не удивлённый проницательностью собеседника:
— Всё произнесённое мною — чистейшая правда. Я не соврал ни в едином слове.
«Он лишь утаил часть истины».
— Впрочем... к чему слова... Мы ныне — рыба на разделочной доске... — Хань Фэй сжал кулаки. — Я лишь... не могу смириться.
Мечты, замыслы и жажда действовать рухнули в небытие в тот миг, когда правитель Хань сложил оружие. Победители никогда не оставят в живых бывших властителей.
Гу Янь мерно постучал пальцами по столешнице и проговорил:
— Не пойму, о чём именно вы жалеете, учитель? О потере статуса члена царствующего дома? Но насколько мне известно, правитель Хань не жаловал вас и давным-давно удалил от двора. Какая вам польза от этого титула? Или вы скорбите об утраченных замыслах? Но разве существуют великие идеи, воплотить которые возможно исключительно в Хань, но никак не в Цинь?
Не давая Хань Фэю опомниться, он продолжал:
— Вы писали: «Дела вершатся на периферии, но суть их сосредоточена в центре; мудрец держит нити правления, и четыре стороны света подчиняются ему». Разве не Цинь воплощает этот завещательный замысел наяву? Всякая строка ваших трудов дышит стремлением сменить раздробленность единством, а удельную вольницу — строгой централизацией! Неужели вы полагали, будто на такое способно царство Хань, а Цинь — нет? Что же до вашей теории о триединстве Закона, Искусства управления и Властного авторитета — пусть она и расходится с текущими устоями Цинь, разве это значит, что наш правитель откажется выслушать ваши доводы? Наша держава простирается от края и до края — неужто в ней не найдётся места для одного Хань Фэя?
Гу Янь сделал паузу и добавил:
— Вы просто слишком упрямы и зашорены, учитель.
На самом деле Гу Янь горячо желал привлечь Хань Фэя к службе — не только из уважения к величию его имени в веках, но и потому, что существующие циньские законы плохо подходили под нужды единой империи. Уголовные и гражданские уложения Цинь заточены под войну и земледелие, а телесные наказания отличались чрезмерной жестокостью. Когда битвы утихнут, этот кодекс станет обузой. Гу Янь рассчитывал вручить Хань Фэю составление свода законов для будущего единого государства.
И первым шагом на этом пути было убедить мыслителя: именно Цинь станет лучшей ареной для воплощения его идей.
Ошеломлённый настойчивым натиском, Хань Фэй не нашёл, что ответить, и лишь выдавил сбивчиво:
— Слова... господина премьер-министра... лишь его... личное мнение... Я... я не намерен слепо верить им.
От волнения заикание его усилилось вдвое.
Гу Янь понимал, что одними речами такого человека не склонить. Немного подумав, он предложил:
— Что ж... Не угодно ли вам, учитель, составить мне компанию для прогулки завтра после утреннего приёма?
Хань Фэй поджал губы, чувствуя, что выбора ему не оставили, и произнёс:
— Коли таково... ваше желание... смею ли я отказать?