Мысли Хань Фэя оторвались от шахматной доски, и он холодно взглянул на безмятежного Гань Ло. В этом двенадцатилетнем подростке ему внезапно мерещилась тень Гу Яня. Ходили слухи, что юный гений учился у Гу Сяньчжи с девяти лет, так что неудивительно, что он перенял повадки и умонастроение своего наставника.
Опустив камень на условленное место, Хань Фэй отрицательно покачал головой:
— На... наставник — человек высокой морали. А су... судить о людях за их спиной... не... недостойно благородного мужа. Я не ж... желаю продолжать этот разговор.
Гань Ло лишь понимающе улыбнулся и сделал следующий ход белым камнем, приглашая собеседника продолжить партию. Он догадывался, что принц Фэй едва ли полностью разделяет учение Сюнь-цзы, иначе не стал бы прикрываться столь удобным предлогом. Гань Ло никогда не видел великого конфуцианского мудреца лично, но двое его знаменитых учеников, которых ему довелось встретить, производили странное впечатление: один был тщеславным карьеристом, другой — упрямым, желчным принцем гибнущего царства. Ни в одном из них не прослеживалось и тени великого учителя.
Впрочем, когда главный представитель конфуцианства воспитывает двоих заправских законников, его собственная личность едва ли оставляет глубокий след в их характерах.
К счастью, неловкая пауза длилась недолго: вошла Юэ Я и сообщила, что господин вот-вот вернётся в усадьбу.
Гань Ло поднялся, сложил руки в почтительном поклоне и стал собирать вещи, чтобы встретить наставника, оставив Хань Фэя одного. За прошедшие годы Юэ Я стала настоящей управляющей в доме Гу Яня, и забота о высоких гостях входила в её прямые обязанности. Когда Гань Ло вышел, она опустилась на колени у двери и с мягким почтением обратилась к растерявшемуся гостю:
— Уходя на утренний прием, хозяин велел передать, что после полудня вы отправитесь с ним в деревню. Повозка уже готова, прошу оказать честь и немного подождать.
Получив сдержанный ответ, она совершила поклон и, не поднимаясь во весь рост, на коленях удалилась.
Хань Фэй задумчиво смотрел ей вслед. Столько лет он отрицал взгляды своего учителя, но здесь, на земле Цинь, ему пришлось признать его правоту. Сюнь-цзы придавал огромное значение ритуалу, воспитанию и влиянию среды на человека, полагая, что внутренний уклад формируется извне. Хань Фэй же прежде не верил, что воспитание способно перекроить человеческую природу.
Однако в этой служанке не было и капли угодничества или того суеверного страха, что въелся в кости простолюдинам. Она держалась с достоинством, чувствуя себя равной гостю. Её положение отличалось от его статуса, но в глубине души она не считала себя низшим созданием по рождению, а его — господином, имеющим право отнять её жизнь по капризу.
Слуги в знатных домах с малых лет привыкали к рабскому покорству. Хань Фэй понимал: дело не в их врождённых задатках. Единственное объяснение кроется в мягком, но непреклонном нраве премьер-министра Гу, который с детства прививал слугам иное отношение к себе. Его личный пример исподволь перекроил их сознание.
«Окажись здесь наставник, он бы изумился поступкам премьер-министра», — хладнокровно подумал Хань Фэй. Но сам он по-прежнему не находил подобный порядок правильным.
Поэтому, когда Гу Янь вернулся, Хань Фэй направился к нему. Премьер-министр как раз отдавал последние указания подчинённым, просившим разобрать бумаги. Принц полагал, что Гу Янь вернулся отдыхать, и не ожидал застать его за делами. Он тут же замер и низко склонил голову, извиняясь за невольную помеху.
Услышав тихие шаги, Гу Янь с улыбкой отпустил чиновников в ведомство и ответил на поклон:
— Господин Фэй, не стоит церемоний. Это лишь мелкие текущие дела, вы ничуть мне не помешали.
Хань Фэй, когда не волновался, говорил довольно связно:
— Премьер-министр неустанно труд... трудится на благо государства. Это я прояв... проявил нечтутельность.
Он не предполагал, что на плечах Гу Яня лежит столь колоссальный труд. В родном Хань чиновники после утреннего приема предавались пирам и развлечениям — впрочем, по мнению Хань Фэя, у гибнущего царства и не водилось столько государственных дел, требующих внимания столицы.
Гу Янь повесил на локоть свой деревянный посох с головой совы и уверенным шагом пригласил гостя во внутренние покои. Когда слуги подали чай и угощения, Гу Янь спросил:
— Что за срочное дело привело вас ко мне, господин Фэй?
Хань Фэй изложил свои наблюдения за Юэ Я и остальными слугами в доме премьер-министра:
— Если слуги не ведают различий между высшими и низшими, а в доме нет строгих правил, подданные утратят почтение к владыке, а закон лишится силы. В этом кроется исток великих смут, — с явным осуждением произнёс Хань Фэй. — Премьер-министр слеп не глазами, а сердцем.
Гу Янь никогда не вникал в бытовые мелочи своего дома. Сам он отличался кротким нравом и редко гневался, оттого и домочадцы его не боялись. Что же до «истока смут», о котором твердил законник, Гу Янь лишь ухмыльнулся. Его целью было помочь Ин Чжэну построить сильное государство с законнической основой и конфуцианским духом, чтобы народ жил в мире и достатке. Зачем насаждать сословную спесь, если эпоха рабовладения уходит в прошлое?
— Будь я приверженцем строгой иерархии, вам надлежало бы пасть передо мной ниц при встрече, — с легкой иронией заметил Гу Янь. Слепой премьер-министр слегка постучал пальцами по столу и продолжил: — По правде говоря, строгому суду законов я всегда предпочитал правителя, правящего человечностью и добродетелью. Однако я сознаю: одной лишь человечностью государства не уберечь. Простолюдинам в беде нужны четкие, записанные на бумаге законы, чтобы защитить правду, а отъявленным подлецам — суровые кары, дабы удержать их от злодеяний.
Он сделал паузу, улавливая дыхание собеседника, и добавил:
— Вы привыкли судить о вещах, исходя из пользы и выгоды, взвешивая всё на весах порядка. Но в моих глазах уголовный закон — лишь крайний предел, низшая грань, удерживающая человека от зверства. Как лютый зверь не пожирает собственное потомство, так и закон задает лишь самый нижний порог человечности. Закон призван обуздывать худших. А нравственность и добродетель народа следует вверять наставлениям и просвещению.
Хань Фэй явно не соглашался, но не успел возразить: в двери вошёл Гань Ло, дожидавшийся окончания беседы. Поправив широкие рукава, он поклонился обоим:
— Повозка готова, мы можем отправляться.
Гу Янь с улыбкой отправил Хань Фэя сменить платье, а сам, опираясь на руку Гань Ло, прошел во внутренние покои. По дороге он тихо спросил ученика:
— Ты провёл с господином Фэем всё утро, А-Ло. Что ты думаешь о нём?
Гань Ло ненадолго задумался, опустив взор:
— Хань-цзы строго следует правилам, выверяет все поступки и четко разграничивает правду и ложь, однако в суждениях своих крайне суров и скупится на милосердие.
«Скупится на милосердие» — выражение нейтральное, описывающее непреклонного человека, но Гу Янь лишь понимающе кивнул:
— Значит, перед нами действительно первый законник нашей эпохи.
— Хотя вы ещё не встречали прочих мудрецов школы законников?
— Ха-ха-ха! Откуда же взяться великому множеству мужей, искушенных в законах? — Гу Янь рассмеялся. Войдя в покои, он позволил слугам снять парадное одеяние и сам облачился в простую, немаркую одежду. — Господин Фэй виртуозно владеет словом, его рассуждения глубоки и бьют в самую суть. Его талант неоспорим.
— Но кажется, наставник, он вам не по душе, — Гань Ло помог завязать мешочек с благовониями на поясе Гу Яня, поправил отворот его халата и подал знак слугам удалиться.
— У нас лишь разные взгляды на устроение мира, никакой неприязни я к нему не питаю. — Гу Янь взял в руку посох и кивнул мальчику: — Идём, не будем заставлять господина Фэя ждать.
Едва повозка выехала за городские ворота, взору открылись бескрайние пашни. В разгаре была весенняя вспашка. Озимая пшеница уже пустила зелёные побеги, покрывавшие поля изумрудным ковром. Крестьяне вели общественных быков, поочередно распахивая наделы. Благодаря изогнутым плугам и сеялкам-лоучэ работа продвигалась быстро, сберегая силы людей и скота: даже если на всю деревню приходилась пара быков, община успевала завершить сев до окончания весенних дней.
Экипаж остановился у межи. Гу Янь подошёл к полю озимой пшеницы, присел на корточки и попросил Гань Ло описать, как выглядят всходы. Выслушав довольный ответ, он улыбнулся и повернулся к подошедшему Хань Фэю:
— Если так пойдёт и дальше, в этом году народ не узнает голода.
Хань Фэй молча наблюдал, как сдувающий пыль с колен премьер-министр умело проверяет землю. Неподалёку чиновники, ведающие земледелием, обучали крестьян правильно рассеивать какое-то вещество. Благодаря познаниям, Хань Фэй знал: это аммонийное удобрение, способное увеличить урожай в разы.
Он всегда мечтал, чтобы правитель его родного царства заботился о пахоте и ведении хозяйства. Но не думал, что увидит воплощение своей мечты на чужбине.
Большая часть земель Цинь лежала на сухом северо-западе, но даже здесь собирали по три урожая за два года. А будь под рукой богатые земли Центральных равнин, при должном управлении можно было бы снимать по два урожая в год!
Хань Фэй сокрушенно опустил взор. В его груди колыхнулась тоска по родному царству Хань, обладавшее благодатными землями, но лишенное мощи, мудрого владыки и решимости.
Осмотрев посевы, Гу Янь заметил, что крестьяне засеяли соей неудобья и пустоши — Ин Чжэн разрешил принимать сою в уплату податей. Благодаря новым орудиям труда площадь обрабатываемых земель за десять лет выросла вдвое.
— Соя насыщает землю силой, — с улыбкой промолвил Гу Янь, обращаясь к Гань Ло. — Через пару лет эти скудные наделы станут плодородными, и на них можно будет чередовать пшеницу и просо.
Чередование культур на трех-четырех участках с отдыхом для почвы позволяло сохранить плодородие и получать богатые урожаи.
Пашни расширялись, урожайность росла — пройдёт пара лет, и амбары Цинь закрайнятся зерном.
Когда в закромах есть хлеб, народ легче примет перемены. Гу Янь постепенно готовил почву для реформ в просвещении, торговле и введения системы государственных экзаменов — оставалось лишь дождаться, пока Ин Чжэн покорит остальные пять царств.
Гу Янь вместе с Гань Ло и Хань Фэем подошел к крестьянам, отдыхавшим на меже, и по-простому присел рядом с ними прямо на землю. Хотя войска, отразившие нападение пяти царств и разгромившие Хань, вернулись, Ин Чжэн отправил почти четыреста тысяч воинов в поход на Чу. Оттого даже в окрестностях Сяньяна почти не осталось молодых мужчин — в полях трудились старики лет пятидесяти да бегали ребятишки, катавшие одноколесные тачки.
Гу Янь ласково спросил стариков о жизни. Оперевшись на плуг, седой старик со стебельком травы в зубах ухмыльнулся:
— Я-то на своём веку видал войн, мне смерть не страшна! Нынче живы — и то спасибо ван-шану. Сын со снохой ушли воевать с Чу, но мы с внуком и вдвоём с землей справимся. — Он похлопал по рукояти плуга. — До чего же знатная штуковина!
— А прошлым летом земельный чиновник дал мне испробовать то самое удобрение, — вступился сосед помладше. — И что бы вы думали, почтенный? Собрали зерна втрое больше прежнего! Мы всем домом жали, да так до холодов всё и не вывезли. Эх, досада! В этом году я выменял немного удобрения у старосты общины, к осени позову родичей. Глядишь, к началу уборки сыны с войны вернутся, уж они-то помогут!
Захвастливые речи вызвали добрый смех у соседей.
Услышав про удобрения, Гу Янь мягко поинтересовался:
— Удобрения продают за плату. Не слишком ли это тяжело для хозяйства?
Старик качнул головой:
— Удобрение-то лучше навоза, да без присмотра земельного чиновника мы, темнота, боимся попортить хлеб. В первый год нам всё разжевали, а на второй страшно: сделаешь не так — останешься без урожая. Дело не в платах, а в том, что наука эта непростая.
— Ничего, дядька У, вернутся сыновья с войны — выучатся! Молодым наука быстрее даётся! — подмигнули старики.
Гу Янь понимающе кивнул:
— Скоро Академия выпустит первых учеников, и в каждой общине появится свой знаток земледелия. Тогда будет у кого спросить совета.
Гань Ло и Хань Фэй слушали этот простой разговор. Гань Ло тихо спросил у погруженного в думки законника:
— Господин Фэй, нашли ли вы здесь то, к чему стремилась ваша душа?
Хань Фэй молча смотрел, как великий премьер-министр без тени спеси сидит в пыли среди смердов. Ему вспомнились вчерашние строгие слова Гу Яня. Неужели его идеалы и впрямь способны принести плоды на этой земле? Пусть Гу Янь не жалует законников, но служить под его началом... не потребует ли это уступок?
И тут в памяти Хань Фэя прозвучал голосом Гу Яня вчерашний вопрос: «Великое Цинь владеет всеми землями в четырех пределах — неужто в них не найдется места для одного Хань Фэя?»
Вспомнив решительного, видящего людей насквозь правителя Цинь и посмотрев на мягкого, доступного Гу Сяньчжи, Хань Фэй тяжело вздохнул и сокрушенно произнес:
— Небо... Небо благоволит Великому Цинь! О, Небо благоволит Цинь...
С этими двумя мужами во главе Цинь неизбежно покончит с вековой междоусобицей царств!
Гу Янь как раз попрощался с крестьянами. Повернувшись на голос, он поправил платье и с улыбкой спросил:
— Господин Фэй, не означает ли это, что вы решили войти в совет нашего государя и разделить с ним труды?
Хань Фэй поджал губы и ответил:
— Премьер-министр преувеличивает. Я лишь хочу собственными глазами увидеть, как Цинь поглотит оставшиеся шесть царств.
Гу Янь с тихой грустью качнул головой: Хань Фэй так и не понял изъяна в своих учениях. Но раз уж он решил остаться, его дальнейшую судьбу решать будет не он сам.