— Связать законами, укротить казнями.
Серьёзное выражение, застывшее было на лице Гу Яня, внезапно рассыпалось. Он не удержался, тихо фыркнул, а затем и вовсе искренне рассмеялся:
— Ха-ха-ха! А-Чжэн, а ты и впрямь достойный отпрыск рода Ин! В тебе во всей полноте живёт дух твоих предков!
В ту эпоху люди ещё не испытывали перед правителями слепого священного трепета, так что подобные слова Гу Яня вовсе не считались дерзостью. Это была лишь искренняя похвала истинно циньскому нраву мальчика. Даже заяви он прямо в лицо Ин Чжэню, что нынешний ван никуда не годится, никто не стал бы упрекать его за крамолу.
Впрочем, эти слова доставили Ин Чжэню немало радости. В прошлой жизни его безмерно отравляли домыслы злодеев и предателей, сомневавшихся в его происхождении, поэтому он болезненно относился к вопросам крови. Услышать подобное от человека, совершенно не знавшего его прошлого, было поистине приятно. Однако эта мимолётная радость не заглушила главного: Гу Янь явно не разделял его взгляда на правление.
— Учителю не по нраву мой ответ? Разве ученик в чём-то ошибся? — Ин Чжэн вдруг почувствовал, что его маленький наставник куда интереснее, чем кажется.
В конце концов, за плечами Ин Чжэня были десятилетия единоличной власти над державой Цинь и покорение Поднебесной. Если бы он захотел вести с кем-то разговор на равных, без личин и притворных ужимок, его собеседник должен был быть человеком уровня Фань Ли! Но перед ним стоял десятилетний ребёнок, который всерьёз вознамерился учить его жизни.
Прищурив проницательные, по-тигриному зоркие глаза, Ин Чжэн пристально оглядел наставника. «А не усомниться ли мне в его настоящем возрасте?»
— Уже поздно. Ты прибыл издалека и, должно быть, ещё даже не отдохнул с дороги, — Гу Янь не стал судить, прав принц или нет, а лишь дал понять, что у него иной взгляд. — Завтра на рассвете я открою тебе собственный ответ.
Ин Чжэн не возражал. К людям искреннего таланта он всегда умел проявлять величайшее терпение.
* * *
Весна в горах наступает позже, чем в долинах. Зимний снег ещё не сошёл полностью, но под тонкой ледяной коркой река уже ощутила смену времён года и неспешно пробуждалась.
Во внутреннем дворике, под резным карнизом крытой галереи, висел ряд серебряных фонарей. Их мерцающий, неверный свет скупо озарял выложенную камнем дорожку. Столик для игры в го оставался на прежнем месте, но теперь за ним сидел человек.
Гу Янь неторопливо перебирал в руках гладкие костяшки из белого и чёрного нефрита. Прикосновение прохладного камня освежало мысли. Луна уже взошла высоко, запутавшись в ветвях деревьев. Накинув лёгкое зелёное одеяние, Гу Янь восседал прямо среди густых зарослей целебной травы.
Ханнь Ту покорно опустился на колени чуть позади молодого господина. Рядом с ним стоял сквозной каменный светильник, внутри которого тихо теплилась свеча. Хозяину обители свет был не нужен, но он требовался слугам. И хотя в этом незиждительном поместье прислуживала лишь горстка людей, Гу Янь никогда не запрещал им жечь свечи только потому, что сам был лишён зрения.
В траве изредка вспыхивали одинокие искорки светляков. Гу Янь в одиночестве вёл партию против самого себя.
Ханнь Ту не переставал удивляться тому, насколько безмятежен его господин. Потеряв зрение, тот лишь первые два дня провёл без движения на ложе, отказываясь от питья и пищи. А после велел вести себя так, будто слепота нисколько не мешала ему каждый день выходить в сад, читать книги или выводить иероглифы. Даже на аудиенции у царя Цинь молодой хозяин не выказал ни малейшей немощи. По правде говоря, после прибытия в Сяньян большинство знатных господ так и не узнали, что второй сын рода Гу ослеп — хотя сам Гу Янь этого никогда и не скрывал.
Если бы Ханнь Ту знал слова из будущего, он наверняка сказал бы, что его господин наделён «небесным даром». Однако сам Гу Янь понимал: никакой милости свыше здесь нет. Он никогда не полагался на чужие подачки.
Когда человека покидает зрение, прочие чувства неизбежно обостряются, пытаясь восполнить утрату. В обычной жизни их сила скрыта за потоком визуальных образов, но стоит померкнуть свету, как они становятся невероятно чуткими. Дотошными тренировками человек способен заново отстроить восприятие мира, полностью исключив из него глаза. К счастью, жизнь в древности отличалась простотой: Гу Яню не досаждал шум машин, гул мегаполисов или отравленный выхлопами воздух, путающий обоняние.
Это облегчало задачу.
— Ханнь Ту, веришь ли ты, что существуют люди, рождённые со знанием?
Слуга лишь крепче сжал губы, не ведая, ждёт ли хозяин ответа на вопрос, превышающий его разумение, или просто размышляет вслух.
Гу Янь и не ждал от него ответа. Тихо пробормотал себе под нос:
— Хм... Выходит, сказания о том, что правители от рождения отмечены драконьей сутью — правда?
Пусть он ничего не видел, но незримая, глубоко затаённая властность, исходившая от этого ребёнка, не укрылась от его обострённых чувств.
Но если так, то как быть с будущим объединителем Поднебесной? Неужели его ученик, обладая столь ранним умом, станет костью в горле для будущего властелина Цинь?
Такое исключать нельзя.
Гу Янь с тихим щелчком стукнул белым нефритом о деревянную доску и погрузился в свои мысли. Ночной весенний ветер заставил резные ставни галереи жалобно застонать. Звуковые волны огибали препятствия, отражались от стен и ловились слухом Гу Яня, вырисовывая в его сознании точную картину окружения. Тишину ночи нарушил голос Ханнь Ту:
— Молодой господин, становится холодно.
Гу Янь опустил белый камень в заранее присмотренную точку. Полоснув широким рукавом, он поднялся на ноги, опираясь на руку слуги. Свет фонарей проводил его в дом, а за его спиной на доске опустился занавес: единственный ход белых окончательно уничтожил позицию чёрных.
* * *
На следующее утро Гу Янь всё ещё покоился на ложе. Снежно-белая нижняя рубаха едва закрывала стопы, а полудлинные волосы живописно рассыпались по изголовью. Управляющая Юэ Я вместе с прислугой замерли у дверей. Заметив, как младшие слуги осторожно несут тяжёлые бронзовые сосуды с горячей водой, она тут же подала знак прислуге перехватить ношу.
Лишь после того, как служанки тщательно протёрли ручки сосудов чистой тканью, Юэ Я с помощью длинного черпака перелила воду в глубокий таз и стала ждать повеления хозяина. Прочих слуг она отогнала прочь тихим шиканьем, дабы те не мозолили глаза господину.
— Ох... — Гу Янь тяжело вздохнул, пробуждённый утренним солнцем.
Из-за постоянного умственного напряжения и низкого уровня сахара в крови каждое раннее пробуждение давалось ему с трудом и казалось настоящей пыткой. Но его «ученик» уже ждал.
Опустившись на циновку перед бронзовым зеркалом и доверив умывание и причёсывание Юэ Я, Гу Янь давал себе мысленную клятву: отныне все утренние беседы будут перенесены на время после полудня.
— Молодой господин, королевский правнук-наследник уже давно ожидает вас в кабинете, — раздался от дверей голос Ханнь Ту. Небольшая комната отлично проводила каждый звук.
— Если ты так его боишься, в следующий раз можешь не докладывать, — ответил Гу Янь, привычным движением поправляя головную повязку. — Просто передай, пусть заходит сам, если возникнет дело. У тебя такой голос, будто он перепугал тебя до смерти.
— Раб виноват... — Ханнь Ту повалился в ноги, моля о прощении, но Гу Янь лишь небрежно взмахнул рукой, отпуская слуг, и сам отправился на встречу с Ин Чжэнем.
Юэ Я, следовавшая за хозяином, успела обернуться и подать знак Ханнь Ту, давая понять, что господин не гневается. После этого она поспешила вперёд, чтобы приготовить горячую воду и подать изысканные сладости для столь внушительного королевского правнука-наследника.
Подойдя к кабинету, Гу Янь не стал входить внутрь. Вместо этого он велел Юэ Я пригласить Ин Чжэня во внутренний дворик.
Мимо полы его одеяния вереницей ползли мелкие муравьи. Словно ощутив их присутствие, Гу Янь слегка отступил в сторону, освобождая им путь, и мягко улыбнулся:
— Чуть позже всё будет зависеть от вас...