Ин Чжэн подошёл со спины и услышал тихий шёпот Гу Яня. К кому тот обращался? Мальчик нахмурился: Юэ Я ушла за водой и низким столиком, слуг поблизости не было.
Обойдя учителя сбоку, Ин Чжэн отвесил почтительный поклон и проследил за его взглядом. Муравьи? Его загадочный наставник о чём-то просил вереницу мелких насекомых?
Когда Гу Янь и Ин Чжэн усаживались по разные стороны муравьиной тропы, принц всё ещё не понимал замысла. Пусть ему и не требовалось заучивать знаки препинания и циньскую грамоту, но разглядывать букашек в первый же день занятий... Наставник и впрямь считает его списанной со счетов пешкой? Или это козни госпожи Хуаян, которая пока не верит в его силы?
Род Гу происходил из царства Чу и сблизился с госпожой Хуаян, так что поддержка наставника со стороны влиятельной покровительницы выглядела вполне естественной.
Извилистый ум, изощрённый в годах дворцовой грызни, мигом выстроил логическую цепочку. Ин Чжэн придал лицу безупречно-почтительное выражение, к которому нельзя было придраться.
Гу Янь лишь мягко улыбнулся:
— Вчера мы рассуждали с тобой о перемене обычаев и нравов, а сегодня взглянем на муравьёв.
В этот миг Юэ Я принесла сладости и медовую воду, бесшумно поставив поднос так, чтобы оба могли легко дотянуться.
— А-Чжэн, попробуй-ка заставить этих муравьёв сменить путь.
Он слегка продвинул столик к юноше, кивком указывая на нож, медовую воду и мелкую утварь.
«Государь велик, подданные ничтожны, а народ — лишь муравьи?»
Ин Чжэн приподнял бровь. Похоже, Гу Янь не принадлежит к ортодоксальным конфуцианцам. Принц не боялся сгнить в их догмах, но сама эта упёртая мораль вызывала у него тошноту. Если наставник умеет мыслить гибко, они сработаются.
Размышляя, Ин Чжэн взял нож и провёл глубокую борозду прямо посреди муравьиной тропы. Чтобы насекомые не перебрались через преграду, он разрыл землю поглубже. И точно: цепочка застряла перед пропастью. Мальчик победоносно взглянул на безмятежное лицо Гу Яня и тут же вспомнил, что тот слеп.
Он уже собрался описать свой успех словами, как вдруг заметил: муравьи сцепились друг с другом, выстроив живой мост через канаву, и спокойно потащили добычу обратно!
Рождённый в царском роду, Ин Чжэн в детстве был лишён простых забав. Даже в Ханьдане, находясь в заложниках, он почти не видел внешнего мира. И пусть в мыслях он часто приравнивал простолюдинов к букашкам, разглядывать настоящий муравейник ему прежде не приходилось.
И сейчас он почувствовал, будто его царственное величие попрано кучкой мелких насекомых!
Гу Янь тихо ухмыльнулся, слушая шорохи: как его ученик копает землю, громоздит преграды и от досады давит ведущих муравьёв...
— Скрутить законами, обуздать казнями? — с мягкой иронией переспросил Гу Янь, возвращая ученику его вчерашние слова.
Из противоположного угла стола донеслось предсказуемое, сдавленное от досады сопение.
Когда Гу Янь потянулся за чашей, А-Чжэн сквозь зубы процедил:
— В таком случае... прошу учителя явить мне мудрость.
Гу Янь улыбнулся, отпил медовой воды, а остатки со дна смахнул прямо на землю неподалёку, после чего отломил кусочек сладкой лепёшки и раскрошил рядом. Ин Чжэн неверяще наблюдал, как муравьиная цепочка, которую он только что тщетно пытался перегородить, приходит в замешательство — и подавляющее большинство насекомых устремляется к сладкой лужице.
— А-Чжэн, а где те муравьи, что не сошли с прежней тропы? — спросил Гу Янь.
Ин Чжэн взялся за край его рукава и подвёл руку слепого учителя к упрямым насекомым. Он замер, глядя, как Гу Янь без колебаний раздавил этот несогласный остаток.
— Народу нужно совсем немного: сытость да тепло, — Гу Янь вернул чашу на столик. — А бунтовщики... в большинстве своём это знатные роды, мечтающие вернуть прежнее сытое бесправие. Их достаточно просто уничтожить.
В глазах Ин Чжэна вспыхнул острый блеск. Перед взором пронеслись картины из прошлой жизни: каково это — быть бестелесным духом и смотреть, как пламя междоусобиц пожирает сотворённую им империю... Подавив нахлынувшие чувства, он склонился в глубоком поклоне:
— Прошу учителя наставить меня.
Гу Янь лишь качнул головой:
— К чему эти церемонии, А-Чжэн? Мы ведь почти ровесники.
В душе он понимал: его ученик обладает врождённой мудростью, просто придворная знать успела отравить его разум своим высокомерием. Сам Гу Янь казался умным лишь благодаря опыту прошлой жизни, а вот этот мальчик был одарён истинным гением.
Да и где ещё найдёшь такого воспитанника: не надо учить ни грамоте, ни азам речи, схватывает всё на лету!
— В твоих глазах народ — лишь муравейник. Но ты сам видел: у этих букашек есть свои неуступчивые привычки.
На самом деле Гу Яню претило подобное сравнение. Для него каждая жизнь обладала равной ценностью. Но люди этой эпохи не способны были вместить понятия свободы и равенства, поэтому Гу Янь стремился хотя бы немного облегчить жизнь простых людей в меру возможного.
Перед ним сидел отпрыск царского дома, но Гу Янь не стал таить своих убеждений.
— Стало быть, весь мир движим выгодой, — подхватил Ин Чжэн.
Сановники служат властелину ради знатности, чинов и клановых интересов; простые люди покоряются ради куска хлеба и крова. Если хочешь, чтобы династия стояла вечно, подданных нужно покупать и заманивать выгодой.
Сидящий напротив юноша в простом зелёном одеянии смотрел на него чистым, прозрачным, точно хрусталь, взглядом, в котором отражался сам Ин Чжэн. Принц пристально всматривался в Гу Яня. Падение Цинь в прошлой жизни... на самом деле лежало и на его совести, а не только на непутёвых потомках. Ослеплённый собственным могуществом, он верил, что сможет удерживать загребущие руки знати волевым усилием, и сквозь пальцы смотрел на их растущие аппетиты. Законы Цинь не заботились о благе народа; бесконечные походы рано или поздно должны были истощить подданных, но он не знал, как перестроить государственные жернова, и лишь согнал армии преступников на каторжные работы, дабы дать войскам повод снискать новые награды.
Никто не ведал изъянов Циньской державы лучше того, кто сокрушил шесть царств.
Клановые метастазы поразили государственные органы слишком глубоко, и когда он осознал это, менять что-либо было поздно.
В голове Ин Чжэна уже мелькали десятки способов, как бросить народу «кости выгоды», но эти мысли мгновенно рассеялись. Человек, сидевший перед ним, был стократно важнее любых замыслов, требующих десятилетий для воплощения.
Неужели в прежней жизни среди клановцев из Цишани сыскался подобный человек? Невозмутимый, обладающий огромной внутренней силой и совершенно безразличный к монаршьей власти. Гу Янь прекрасно понимал, что его речи граничат с крамолой, но с лёгкостью высказал их ребёнку, в чьих жилах текла кровь циньских правителей. Ни один властелин не потерпит подобного святотатства. Но для ученика... Заиметь наставника, презирающего венценосцев, означало постичь настоящую науку престола. Ибо властвовать способен лишь тот, кто возвысился над самой властью.
Престолонаследие и наука повелевать людьми никогда не предназначались для ушей черни.
Когда в прошлом Лао Ай поднял мятеж, под топор пала вся округа Цишани... Неужели его собственный жёсткий указ тогда отправил на плаху гения, равного которому нет в веках?
— Но если закармливать подданных благами, они обленивутся, а государству от того не прок, — Ин Чжэн постучал пальцами по колену. — Лишь нищета заставляет народ неустанно трудиться на благо государя.
Если дать человеку сытость, у него пропадёт ревность к труду, а плодить дармоедов принц не намеревался.
На сей раз Гу Янь ничего не ответил. Погрузившись в воспоминания, он выдержал короткую паузу, а затем с мягкой улыбкой перевёл разговор на другое. В душе вновь шевельнулась знакомая беспомощность, однако на сей раз перед глазами не стояла непроглядная тьма: сквозь пелену пробились смутные, едва различимые блики. Ведь стоит помнить: когда он впервые попытался преподать наследнику уроки по мерилам XXI века, едва затеплившееся зрение мгновенно угасло, погрузив его во мрак.
На этот раз он не совершил прорыва и отчасти даже ощутил разочарование от собственного бессилия.
И всё же свет снова вернулся в его мир.