Хотя от Гань Ло Гу Яню стало известно местонахождение Ли Му, он не спешил к нему с визитом. По правде говоря, Гу Янь вовсе не намеревался встречаться со знаменитым полководцем. В этом вопросе они с Ин Чжэном мыслили абсолютно одинаково.
Раз уж Гань Ло сообщил Ин Чжэну о спасении Ли Му, то при нынешней строго выстроенной системе подворного учёта правителю даже не требовалось прибегать к помощи своего премьер-министра — достаточно было отдать приказ мелкому чиновнику из Министерства внутренних дел, ведающему списками населения, чтобы выяснить, где именно укрылся генералиссимус.
Однако за те полмесяца, что прошли с момента получения вестей до возвращения Гу Яня из Вэйнани в Сяньян, Ин Чжэн ни разу не призвал Ли Му ко двору. Он будто бы совершенно забыл о существовании великого военачальника, со всей страстью отдавшись руководству военными действиями на передовой, где вместе с Вэй Ляо направлял войска на окончательный разгром царства Чжао.
Ли Му никогда не отличался дипломатическим талантом. И хотя, судя по сведениям Гу Яня, военачальник ежегодно тратил огромные средства на дары вельможам Ханьданя, чтобы снискать их расположение, отношение к нему чжаоского правителя доказывало: завоевать доверие знати ему так и не удалось. К тому же полководец страдал общей болезнью военачальников Цинь и Чжао — свято верил в правило «полководец на поле боя не обязан слепо следовать указам государя» и тем самым непрестанно испытывал терпение правителя. Ин Чжэн, безусловно, допускал, что его генералы могут действовать по ситуации и менять замысел прямо в бою, однако категорически не терпел, если те по прошествии времени даже не соизволяли предоставить разумных объяснений.
Подобная прямолинейность и неумение выстраивать диалог не позволяли властелину избавиться от подозрительности. А потому и Гу Янь, и Ин Чжэн выжидали. Выжидали, пока старый генерал потеряет терпение и сам попросит об аудиенции у кого-то из них.
— Дедушка, — юноша ничком склонился перед дверью кабинета и, поджав губы, обратился к стоящей внутри фигуре. — Стражник Гань устроил нас в этом месте, что свидетельствует о почтении, с каким ван и премьер-министр относятся к ученым мужам. Однако прошло уже полмесяца, а к нам никто не приходит и никуда не вызывает. Сердце моё не на месте. Прошу, откройте мне ваш замысел.
Говорившим был внук Ли Му — Ли Цзочэ.
Находившийся в комнате Ли Му уже снял доспехи. Он восседал за письменным столом, погрузившись в чтение оставленных здесь свитков. Как обмолвился паренёк из рода Гань, четырнадцать лет назад именно в этой уединённой обители премьер-министр Гу обучал грамоте и наукам принца Чжэна. И хотя на полках сохранилось лишь несколько бамбуковых связок, изучив их за последние дни, старый полководец не мог не признать: не зря о сыне рода Гу говорили, будто он явился в мир под пение феникса. Истинный, данный небесами гений!
— А-Чэ, как думаешь, сколько лет было премьер-министру Гу и вану Цинь, когда они учились здесь? — не ответив на вопрос внука, басом спросил Ли Му.
Ли Цзочэ исполнилось двадцать пять — возраст, когда кровь кипит от молодого задора. Немногим ранее, по пути сюда, он с жадностью расспрашивал Гань Ло о Гу Яне, о котором ходили легенды: в шестнадцать лет тот стал тайбао, а не исполнилось и двадцати — занял пост премьер-министра. Услышав вопрос деда, юноша тут же ответил:
— Как сказывал стражник Гань, когда господин Гу возвёл сию обитель, ему было едва ли десять лет.
Правитель Цинь ровесник господина Гу, значит, и ему тогда едва исполнилось десять!
— Десять лет... — Ли Му бережно опустил бамбуковый свиток на стол.
Четырнадцать лет назад Гу Янь ещё не распространил бумагу по Семи царствам, поэтому книги в обители представляли собой дощечки из бамбука и дерева. Несмотря на прошедшие годы, они сохранились в безупречном состоянии. Проведя ладонью по чеканным, размашистым иероглифам циньского письма, генерал со вздохом проговорил:
— Десять лет... Всего десять лет... Небо благоволит Цинь. Благословляют его сами Небеса!
— Дедушка! — Ли Цзочэ в волнении выпрямился на коленях, готовый, казалось, вот-вот ворваться в покой, если дед не даст прямого ответа.
Опершись руками о столешницу, Ли Му грузно поднялся и взмахнул рукой в сторону двери:
— Я в порядке.
На бамбуковой планке, над которой только что лежали его пальцы, чётко проступали крошечные иероглифы: * «Поднимется ветер — рази»*. Тот, кто начертал эти слова рядом со строкой * «Царь собирает войско»*, явно желал скрыть свои мысли от чужих глаз — настолько мелкими были насечки. Если вспомнить, что хозяином книги являлся наставник правителя Цинь, становилось понятно: лишь единицы могли беспрепятственно касаться этих свитков и оставлять в них собственные пометки.
Кем был тот, кто вырезал эти слова, догадаться было несложно.
Ли Му ещё раз взглянул на иероглифы, провел ладонью по лицу и, распахнув дверь, твердо произнес:
— Напиши письмо маркизу Дидао. Сообщи ему, что я, Ли Му, изъявляю желание перейти на службу Цинь и прошу оказать мне содействие. Ван и премьер-министр желают, чтобы я сам пришел к ним? Что ж... я приду.
Ли Цзочэ склонил голову в знак понимания. Видя, что дед не пал духом, он искренне обрадовался и сразу после его ухода взялся за кисть, чтобы начертать послание двоюродному деду — маркизу Дидао, Ли Яо. На свой недавний вопрос юноша уже получил исчерпывающий ответ.
«А почему дед не желает идти напрямую к господину Гу... Верно, гордость не позволяет!» — размышлял он, выводя иероглифы.
«Ничтожный Го Кай с его крысиным кругозором вверг наш род в пучину бедствий, вынудив принять покровительство Цинь ради спасения собственной жизни. Неужели этот мерзавец полагает, будто за предательство Чжао циньский правитель вознаградит его щедрой милостью?»
Ли Цзочэ мысленно усмехнулся. Ван Цинь ставит выгоду выше милосердия, а пользу — выше добродетели. Премьер-министр Гу, хоть и славится великодушием, обладает непреклонным нравом и презирает предателей и подлецов. Юноша был убежден: ему еще выпадет случай своими глазами увидеть, как подлого Го Кая по указу циньского государя разорвут колесницами на городской площади.
* * *
Гу Янь более не возвращался к мыслям о Ли Му. Когда тот находился в Чжао, они с Ин Чжэном день и ночь ломали голову над тем, как завлечь полководца к себе, но стоило волею случая генералу оказаться в Цинь, как оба мгновенно утратили к нему былой азарт. Великий маршал Вэй Ляо своими глазами наблюдал за тем, как они сперва изучили всё о Ли Му, а затем вмиг охладели к нему. Ему оставалось лишь вздохнуть: эти двое относились к сановникам вражеских государств, точно ветреные повесы к прежним возлюбленным — стоило заполучить желанное, как всякий интерес исчезал без следа.
Военные действия не вызывали у Гу Яня интереса, да и в стратегии он знатоком не был, отчего избегал публичных высказываний на сей счёт. Ин Чжэн целиком погрузился в дела передовой, временно отменив даже Малый пиршественный двор, так что Гу Яню выдались редкие дни покоя.
Воспользовавшись передышкой, он в сопровождении слуги Хання отправился в Императорскую академию, располагавшуюся неподалёку от резиденции премьер-министра, чтобы навестить Чжан Цана. Накануне, осматривая на заводе в Вэйнани гидравлическую прядильную машину, созданную Управляющей Юэ и Гань Ло, Гу Янь внезапно осознал ключевой изъян: главным препятствием для превращения энергии воды в полноценную промышленную силу являлись подшипники.
Нынешние узлы — будь то деревянные или железные — строились на прямом трении деталей друг о друга, из-за чего быстро приводились в негодность. Там, где не требовалось высокой производительности, подобная конструкция ещё сходила с рук, но для гидропрялок и водяных мельниц, работающих сутки напролёт в непрерывном режиме, их износостойкости и скорости вращения катастрофически не хватало.
Потому-то Гу Янь и отправился к Чжан Цану — он намеревался поручить ему разработку шарикового подшипника, способного заменить несовершенные узлы в новых машинах.
Разыскав Чжан Цана в корпусе Докторов Императорской академии в самом разгаре жаркого спора с последователями школы Мо-цзы, Гу Янь с улыбкой повелел Ханню вызволить ученика из окружения. Отведя его к краю галереи, он мягко проговорил:
— Взрослый уже муж, а всё как в детстве.
Чжан Цан ещё с малых лет питал особый азарт к словесным баталиям с мористами.
Чжан Цан недовольно скривился:
— Да как с ними не спорить? Костенеют в своих заблуждениях! Слепо держатся за строки «Канона Мо-цзы», да ещё норовят вмешиваться в управление государством!
Именно это и раздражало в последователях Мо-цзы: будучи по сути ремесленниками и умельцами, они неустанно стремились к кормилу власти, хотя их политические воззрения отличались крайней наивностью. Чжан Цан постоянно выходил из себя по этому поводу, отчего едва ли не каждые три дня вступал в перепалку с докторами-мористами.
Гу Янь прекрасно знал правила школы Мо: её последователи, занимая посты в Семнадцати царствах, обязаны были продвигать учение своего основателя. Однако Академия Тайсюэ являлась учебным заведением и не давала реальных рычагов власти, к тому же жестокая рука циньских правителей давным-давно приучила местных мористов к покорности. На их кулуарные споры Гу Янь смотрел сквозь пальцы.
Утихомирив распалившегося ученика, он изложил суть задумки с шариковым подшипником.
Чжан Цан мгновенно уловил мысль наставника. Увлекши его на верхний ярус книгохранилища, он разложил бумагу, достал чертёжные принадлежности и, набрасывая эскиз, спросил:
— Учитель, если наша цель — уменьшить трение, то почему замена цилиндрической оси на шары даст нужный эффект? Я ведь проводил опыты и убедился, что сила трения не зависит от площади соприкосновения!
Гу Янь поразмыслил и пришёл к выводу, что объяснить суть явления в двух словах не выйдет. Похлопав Чжан Цана по плечу, он со смиренной улыбкой ответил:
— А над этим, А-Цан, тебе предстоит поломать голову самому.
Шарикоподшипник с глубокой дорожкой качения рассчитан на восприятие как радиальных, так и осевых нагрузок, а его конструкция обеспечивает ничтожный коэффициент трения и колоссальную скорость вращения. Но поскольку Гу Янь не успел обучить ученика этим физическим законам, Чжан Цан терялся в догадках.
Подобная методика преподавания — побуждать искать ответы самостоятельно — давно стала привычной для Чжан Цана, и он беспрекословно кивнул. Однако, завершив эскиз и продумав последовательность обработки, благодаря чутью изобретателя он уловил ещё одну сложность:
— Учитель, но ведь если поместить шарики внутрь подшипника, они должны быть несравнимо прочнее всех имеющихся материалов!
Нынешняя кузнечная технология Цинь достигла небывалых высот — в царстве умели выплавлять первоклассную сталь, и Чжан Цан попросту не мог вообразить металл, превосходящий её по твёрдости.
Этот вопрос застал Гу Яня врасплох — он осознал собственный просчёт. В памяти всплывали названия руд и минералов: чтобы получить сплав невиданной прочности, требовалось добавить новый элемент. Но какой именно?
Гу Янь так и не смог сразу вспомнить точный состав, а потому велел ученику для начала изготовить макет, пообещав дать ответ позже.
— Ученик пока начнёт проводить опыты самостоятельно, и едва что-либо прояснится, сразу же доложит вам, — кивнул Чжан Цан.
Попрощавшись с учеником, Гу Янь, опираясь на посох с головой совы, неспешно побрёл по двору Императорской академии. По первоначальному договору между Ин Чжэном и знатными родами первые три выпуска Императорской академии формировались исключительно из аристократов. Лишь позже правитель разрешил принимать преуспевающих в науках простолюдинов. Гу Янь понимал: со временем выходцев из народа станет ещё больше, и им будет непросто влиться в среду знати. Существовал риск, что бедные студенты подвергнутся насмешкам и отчуждению из-за скромного платья и бедного убранства.
Именно поэтому он давно вынашивал мысль ввести единое одеяние и одинаковые принадлежности для всех учащихся, дабы до предела сгладить видимые границы между богатством и бедностью. И теперь, когда запуск мануфактур в Вэйнани в разы подстегнул производство тканей, задуманное удалось воплотить в жизнь. Прежде чем чиновники получили единую форму, премьер-министр издал указ об установлении общего облачения для студентов Тайсюэ.
Ныне по аллеям Императорской академии прохаживались юноши в одинаковых бирюзовых халатах и белых накидках — с первого взгляда невозможно было угадать, кто из них знатный отпрыск, а кто сын крестьянина. Плата за обучение не обременяла семейств, а для самых неимущих Гу Янь учредил специальную казну ссуд: по окончании учебы долг погашался за счёт небольших вычетов из жалованья, получаемого на государственной службе.
Ханнь внимательно следил за обстановкой, оберегая господина от нечаянных столкновений с зазевавшимися школярами. Хотя немногие из них видели премьер-министра в лицо, его посох с головой совы из чёрного дерева был известен каждому: по всем Семнадцати царствам ходили слухи, что ослепший циньский премьер никогда не расстается с этим посохом с головой совы — даже во время предстания пред очи государя.
— Господин, не лучше ли нам вернуться? — сокрушённо шепнул Ханнь, с тревогой глядя на быстро густеющую толпу. — Учащихся всё больше, боюсь, не уберегу я вас в этой толкотне.
Поскольку Гу Янь не взял с собой дворецких и охрану, один лишь слуга не мог ручаться за полную безопасность.
— Не стоит, — с лёгкой улыбкой возразил Гу Янь. — Я бы хотел поговорить с ними.