С появлением торгового каравана дел у Гу Яня лишь прибавилось. Купеческий промысел тех времён не отличался особым изыском, однако между ремёслами лежит пропасть — учиться всему приходилось с нуля. К счастью, люди, оставленные Люй Бувэем, были настоящими мастерами своего дела. Они до тонкостей знали всё: от закупки сырья и перевозки товаров до розничной торговли и продвижения. К тому же, умудрённые опытом, они уже занимались торговлей бумагой, а потому мгновенно подхватывали не до конца оформившиеся мысли Гу Яня и немедленно воплощали их в жизнь.
Лишь благодаря помощи знатоков, отдав непрерывным трудам несколько дней, Гу Янь смог наконец перевести дух.
— Уважаемые, коли торговые дела вошли в привычное русло, а завтра как раз выпадает день банного отдыха, разойдитесь по домам да отдохните! — взмахнул рукой Гу Янь, распуская управляющих, что трудились бок о бок с ним столько дней.
Хоть во многих делах и существовал устоявшийся порядок, создание торгового дома, принимающего к обмену монеты, проводилось впервые. Потому всякая мелочь требовала личного контроля премьер-министра.
Проработав десять дней без продыху и выкроив мгновение тишины, Гу Янь вдруг вспомнил, что обещал принцу Фусу в день отдыха составить компанию. Потянувшись, он поднялся на ноги, передал свитки на хранение Гань Ло и велел слуге:
— Ханнь Ту, пошли кого-нибудь во дворец известить, что завтра я приду.
Дворцовый уклад тех лет ещё не знал поздне́йшей суровости: высокопоставленный чиновник мог уведомить Малое министерство и свободно пройти в палаты в отведённые часы, не говоря уже о тех, кто и так числился при том ведомстве. Гу Яню же, как премьер-министру, и вовсе никто бы не посмел перекрыть путь, переступи он порог даже без предупреждения.
— Учитель, вам бы отдохнуть, — Гань Ло, только что подвязавший бумаги, услышал эти слова и, нахмурившись, осторожно поддержал Гу Яня за локоть.
Здоровье учителя и без того не отличалось крепостью, а тут ещё многодневная кутерьма — не ровен час, упадёт без чувств прямо посреди зала аудиенций. Пусть тот и вызвался учить старшего принца каждую декаду, но нынче случай особый, и Его Высочеству следовало проявлять понятливость. В глазах Гань Ло Гу Янь попросту изнурял себя понапрасну.
— Со мной всё в порядке, А-Ло, не тревожься, — Гу Янь поправил широкие рукава и слегка похлопал юношу по руке.
О состоянии своей плоти он знал лучше других. До сей поры сильнейшим ударом по нему оборачивалось внедрение аммонийных удобрений, прочие же новшества сходили на нет по мере того, как Ин Чжэн всё глубже постигал естественные науки. Да и очисткой неочищенной соли Гу Янь занимался не сам — её непреднамеренно открыли Чжан Цан с Гань Ло в ходе своих опытов, а значит, лишней тяжести на плечи премьер-министра не легло.
За долгие годы противостояния с Небесным дао Гу Янь выработал целую систему ухищрений, позволявших огибать опасные мели. Пусть и приходилось совершать неизбежное, реальный вред телесному естеству сводился к минимуму.
Вот только Чжан Цан и Гань Ло слишком уж пеклись о его здравии, опасаясь буквально каждого шага.
Гань Ло поджал губы и недовольно пробормотал:
— Учитель всякий раз так говорит. Коли вас столь сильно беспокоит учение старшего принца, я сам отправлюсь во дворец и преподам ему урок. К чему труждать вас столь малой заботой?
Старшему принцу не исполнилось и пяти лет, он лишь начинал постигать грамоту, тогда как познания учителя таили в себе мудрость, способную двигать небеса и спасать народы. Гоже ли растрачивать драгоценное время и силы на дитя?
Гу Янь остановился, мягко высвободил руку, присел на корточки напротив юноши и со всей серьёзностью произнёс:
— Нельзя относиться к нему с пренебрежением лишь оттого, что он ещё мал. И говорю я так не потому, что Фусу — первенец Правителя. Сии слова применимы к любому ребёнку.
Огладив плечо Гань Ло, Гу Янь тепло улыбнулся:
— В каждом дитяти сокрыто будущее нашего государства. Мы храним и преумножаем мудрость предков, а затем передаём свои помыслы следующим поколениям, дабы те ушли дальше и поднялись выше нас. Дети — это фундамент Поднебесной. Они требуют нежного ухода, подобно молодым побегам пшеницы: лишь если пестовать зёрна с самой посадки, колос вырастет высоким и принесёт щедрый сбор.
— Но старший принц едва ли способен уразуметь столь глубокие истины, — Гань Ло поджал губы.
Он понимал: когда-то учитель взял его к себе и учил, не тая ни крупицы знаний, движимый именно этим помыслом. В представлении учителя дети требовали заботы, и грязная дворцовая грызня не должна была омрачать их взор. Но ведь принц Фусу не отличался выдающимся умом! Без ложной скромности: юный принц остротой разума не походил на своего венценосного отца, да и до самого Гань Ло в том же возрасте ему было далеко.
Лишь дворянская сдержанность помешала ему высказать эту мысль вслух.
— Время придёт, и он всё поймёт, — тихо рассмеялся Гу Янь. — Не стоит судить о его природе лишь по тому, что нынче он не тянется к свиткам и предпочитает забавы.
— Ученик осознал свою оплошность, — Гань Ло сложил руки перед собой в поклоне. Хоть на душе и остался осадок, возразить учителю он не мог.
Гу Янь уловил лёгкую досаду юноши, но не стал придавать ей значения. Одарённым отрокам свойственна гордыня, и в том нет беды; к тому же свысока на Фусу тот смотрел лишь из-за разницы в годах. Гань Ло миновало уже почти четырнадцать зим, тогда как принцу едва исполнилось четыре. В глазах старшего любое действие малыша казалось глупой забавой.
Позволив ученику тихонько дуться, Гу Янь с улыбкой задумывался о том, какую безделушку захватить завтра для мальчика.
На следующее утро Фусу поднялся спозаранку, привёл себя в порядок и отправился засвидетельствовать почтение Ин Чжэну.
Когда Фусу переступил порог, Ин Чжэн, подперев голову рукой, разглядывал военные донесения. Генерал Янь Дуаньхэ сдерживал силы коалиции пяти царств за заставой Ханьгугуань, препятствуя их возвращению на защиту собственных земель. Пользуясь моментом, Ван Цзянь стремительным ударом отторг большую часть владений Чу, вынудив чуского вана перенести столицу. В то же время Мэн И уже окружил Синьчжэн, и со дня на день ожидалась капитуляция ханьского правителя.
— М-м... — Ин Чжэн мерно постукивал пальцами по столику, раздумывая, как окончательно принудить чусцев к покорности.
Связи между Цинь и Чу отличались крайней запутанностью: дома сопоставляли брачные союзы, но в то же время в памяти чусцев жила лютая обида — некогда циньцы заморили голодом их правителя. Подобную рознь невозможно сгладить за пару лет. Что ещё важнее, государственные устои Чу отличались мягкостью: милость к знати и люду породила общую тягу к пышности и праздности. В Цинь же царил суровый закон, карающий за лишку. Ин Чжэн приращивал земли Чу вовсе не для того, чтобы расходовать государственные амбары на содержание дармоедов.
Из раздумий его вывели шорохи у входа — дворцовые слуги опустились на колени, встречая посетителя. Вскинув взор, циньский ван увидал своего непутёвого первенца.
— Отчего так рано? — обычно тот приходил с поклоном лишь после утренней трапезы, нынче же явился до рассвета.
С этими словами Ин Чжэн выпрямился и со всей чинностью ответил на приветственный поклон сына.
Опустившись на своё место, Фусу детским, тонким голоском пролепетал:
— Учитель сегодня придёт навестить меня! Я подумал, что он сперва зайдёт к отцу, вот и...
* «Потому я и прибежал пораньше, чтобы не проглядеть Учителя!»* — читалось в его глазах.
Ин Чжэн глубоко вдохнул, сдерживая порыв гнева. Он без конца повторял себе, что мальчику нет и пяти лет и требовать с него по всей строгости нельзя, но в конце концов не сдержался:
— Премьер-министр стоит подле трона, выше лишь Наш царственный венец! Гоже ли отвлекать его по всяким пустякам?
* «А главное — он Мой учитель, а не твой!»* — прошипел про себя повелитель.
Фусу, не уловив скрытого упрёка, обиженно пробормотал:
— Но Учитель сам обещал мне...
— Ты!..
Ин Чжэн досадно потёр висок, пытаясь вразумить несмышлёныша:
— Премьер-министр более не занимает должности Наставника принцев. Даже Мы не вправе приказывать ему обучать тебя.
На самом деле Гу Янь уже говорил с ним о желании уделять время обучению Фусу. Ин Чжэн тогда кивнул, но на душе лежала тяжесть. Гу Янь наставлял его долгие годы; ныне между государем и слугой царил полный лад. Если же Гу Янь начнёт лично воспитывать Фусу, тот слишком рано постигнет искусство властвования и станет питать дерзкие замыслы.
Одержимый жаждой абсолютной власти правитель не мог допустить и мысли об этом.
Однако открыться Гу Яню он не смел. Правитель понимал: ему следует проявлять великодушие и укрощать въевшуюся в кровь подозрительность. Но едва взор падал на сына, в душе поднималось сумбурное смятение. Гордый и уверенный в себе государь, помнивший, как в минувшей жизни его первенец сгинул, подчинившись подложному указу, невольно вспоминал крушение собственной империи и собственный горький опыт правления.
Впрочем, чувства чувствами, а холодный разум подсказывал: лучшего учителя для Фусу не найти.
Потому, вопреки внутреннему ропоту, Ин Чжэн всё же позволил Гу Яню взять на себя учение мальчика.
Когда Гу Янь ступил под софиты правительственных палат, его взору предстала картина: отец и сын ожесточённо спорили о том, кому из них принадлежит право распоряжаться временем премьер-министра. Не обученный тонкостям придворного этикета Фусу, надув губы, запальчиво доказывал, что отец не вправе решать за Учителя, а Ин Чжэн, оставив попытки взывать к разуму дитяти, лишь досадно искал повод выставить мальчишку за дверь.
Одного взгляда хватало, чтобы понять: циньский ван всей душой против того, чтобы Гу Янь занимался с принцем, вот только прямо сказать об этом его гордость не позволяла.
— Приветствую Ваше Величество и старшего принца, — Гу Янь, разувшись у порога и сложив оружие, босыми ногами ступил на гладкий пол залы и отвесил глубокий поклон.
Поднявшись, он с лёгкой улыбкой проговорил:
— Слышал я предание о Цзэн Цэне. Дома его супруга дала обещание сыну заколоть поросёнка, а когда вернулась, отмахнулась, мол: «То была лишь шутка ради забавы». На что Цзэн Цэнь возразил: «С дитятей не шутят. Малыш ещё ничего не ведает и во всём учится у родителей. Обманешь его нынче — научишь лжи. А коли мать обманет чадо, то и чадо перестанет верить матери. Разве так творится воспитание?» Немногим ранее я был наставником Вашего Величества. Если ныне я нарушу данное слово, Поднебесная усомнится в моей добродетели, а вслед за тем — и в честности самого государя.
Он сделал паузу и добавил:
— Если правитель обманывает собственного сына, то как ему верить народу?
Гу Янь взглянул на Ин Чжэна и мягко продолжил:
— Впрочем, Вашему Величеству не стоит брать это близко к сердцу. Старший принц ещё слишком мал, посему в дни банного отдыха я планирую лишь проводить с ним время за играми, не касаясь серьёзных наук.
Гу Янь прекрасно понимал причину опасений Ин Чжэна, хоть его и забавляло, что двадцатилетний правитель уже тревожится, как бы сын не сместил его с престола.
Ин Чжэн осознал, что Гу Янь насквозь видит его мрачные думы. Однако вместо гнева в груди разлилось облегчение: главное, что Гу Янь не затаил обиды! Самым большим его страхом было то, что Гу Янь посчитает Фусу более достойным правителем. Но, судя по всему, в глазах премьер-министра малец оставался всего лишь несмышленым ребёнком.
К тому же в народе ныне славят его как мудрого государя — Гу Яню ли не знать об этом! Едва рассеялись упрямые тени в мыслях правителя, как он просиял и ответил:
— Учитель прав. Это Наша оплошность, Мы не всё взяли в расчёт.
Фусу, переводивший взор с отца на Учителя, пока те с улыбками обсуждали его судьбу, немного недоумевал. Однако главное он усвоил: отец разрешил Учителю ходить к нему! Лицо мальчика озарилось радостным смехом.
Ин Чжэн косо посмотрел на сияющего от счастья сына и мысленно хмыкнул: * «И этот глупыш метит на Мой престол? Блаженное заблуждение»*.
Как бы то ни было, Фусу отвоевал себе право видеть Гу Яня каждые десять дней — событие, безусловно, радостное.
Гу Янь понимал, что лучший способ рассеять сомнения Ин Чжэна — позволить ему лично наблюдать за их общением. А потому, тепло улыбнувшись, произнёс:
— Нынче я принёс с собой новую доску для игры. Не желает ли Ваше Величество составить компанию мне и старшему принцу?