Хотя эту поездку и окрестили «прогулкой за хризантемами», ни один из них не собирался любоваться цветами у подножия. Оставив экипажи внизу, Гу Янь и Ин Чжэн отправились на вершину пешком. А раз уж представился случай подняться в горы, хотелось встретить рассвет, поэтому они двинулись в путь еще до зари, пока предрассветная тьма не рассеялась.
За всё время подъёма ни Гу Янь, ни Ин Чжэн не обронили ни слова. Перед ними из сумерек постепенно вырисовывались очертания горных кряжей. Гу Янь был слеп и не мог видеть этой красоты, но ему и не требовалось взирать на неё взором — он лишь надеялся, что Ин Чжэн поймёт всё без слов.
Под их ногами простиралась Поднебесная — огромная, безбрежная, вмещавшая в себя миллионы душ. Простой народ, трудолюбивый и не ведающий отдыха, гнул спину от забора до заката лишь ради того, чтобы добыть кусок хлеба и не умереть с голоду. В то же время знатные сановники и вельможи сорили золотом, утопая в пышных пирах и нескончаемых плясках, беззаботно пожирая наследие предков. Даже в Цинь, где военные ранги не передавались по наследству безусловно, а завоевывались на поле боя, остановить закостенение сословий оказывалось невероятно трудно.
Достаточно поглядеть на семью самого Гу Яня: пусть его деда давно не было в живых, отец всё равно сумел дослужиться до высокого титула. И дело не только в личных талантах — дед ещё при жизни вымостил для потомков гладкую дорогу. Что уж говорить о семейном образовании аристократов! В эту эпоху, когда грамотность среди простолюдинов оставалась невиданной роскошью, глубокие знания, передававшиеся в знатных родах из поколения в поколение, для обычных книжников были недосягаемой вершиной.
Такие люди рождались ближе к вершинам власти, чем любой из черноголовых.
Но подобный порядок был в корне порочен. Сословная глухота лишь обостряла скрытые раздоры, а глухое роптание народа напоминало заложенную в толпе пороховую бочку, готовую вспыхнуть от малейшей искры.
Запруду нельзя удержать силой — её нужно вовремя отводить, давая воде ход.
В прошлом месяце они, казалось бы, пришли к согласию относительно обучения грамоте простого люда, однако Гу Янь вовсе не собирался останавливаться на достигнутом. Если не пробить брешь в сословных преградах и не дать талантливым людям из народа возможность подниматься наверх через систему государственных экзаменов — кэцзюй, — все его прошлые труды потеряют и малую долю своей ценности.
Гу Янь метил невероятно высоко.
Когда они наконец ступили на самую вершину, Гу Янь с лёгким смешком обернулся к ученику, шедшему на полшага позади, и откровенно произнёс:
— А-Чжэн, твой истинный противник — сама Поднебесная!
Ин Чжэн широко раскрыл глаза. В это мгновение свежий ветер пронёсся над горным хребтом, словно чистый лунный свет озарил бурную реку.
Гу Янь сейчас будто пребывал в каком-то особом, недоступном пониманию состоянии, которое Ин Чжэн никак не мог разгадать.
За его спиной колыхалось бескрайнее море облаков. Первые лучи восходящего солнца ложились на горизонт ярким, драматичным мазком — словно пышные танцы и застывшее море крови в строках Уайльда. А сам Гу Янь стоял на вышине, где вокруг не было ни единой живой души. Заря озаряла его лик: одна половина тонула в ярком свете, а другая оставалась погружённой в утреннюю тень. Он казался ожившим холстом, написанным маслом — с густыми, насыщенными красками и резкой игрой света и тени. Только в мире Ин Чжэна не было ни Уайльда, ни масляной живописи, ни самого понятия светотени. В его мире существовали лишь переплетённые узоры извивающихся драконов да оскаленные лики таоте. Лишь «Канон поэзии» да чуские строфы, лишь тушь и минеральные краски... Хотя нет — в ту пору не знали даже живописи тушью.
— Лишь воспитав в людях преданность и долг, можно уберечь престол на десятки тысяч лет, — продолжал Гу Янь, не видя выражения лица Ин Чжэна. — Я знаю, к чему ты стремишься. Простые титулы «ван» или «ди» не сравнимы с тем великим именем, что ждёт тебя в будущем. Но, А-Чжэн... титул владыки и императора не берётся одним лишь собственным указом.
Тихий вздох Гу Яня, казалось, вот-вот растворится в бескрайних просторах Поднебесной, однако Ин Чжэн услышал каждое слово. Он мгновенно вспомнил свою прошлую жизнь: ту упоительную гордость, с которой нарёк себя «Шихуанди» — Первым Императором, — и последующую катастрофу, когда колосс государства Цинь рухнул, заставив содрогнуться все реки и горы.
«Разве императорский титул — не то, что правитель дарует себе сам?»
Но... если правитель хочет стать истинным властелином Поднебесной, как сделать так, чтобы и подданные, и сановники сами вознесли его на этот престол?
Быть может, благодаря врождённому чутью, а может, благодаря уму и уникальному опыту первого императора в истории, Ин Чжэн мгновенно уловил суть.
То, что народ и подданные возносят правителя на вершину, ничуть не противоречило мысли о том, что, правя ими, нужно видеть в них потенциального противника. Вспышкой молнии в памяти Ин Чжэна промелькнул самый первый урок Гу Яня — тот самый струящийся вереницей муравейник.
И всё то, чему учитель ненавязчиво, собственным примером учил его на протяжении этого года:
идти вхолостую, действовать вкруг: внешне делиться властью и проявлять милость, но втайне преследовать собственную цель. Желая вытребовать что-то для черноголовых, Гу Янь всегда облачал свои замыслы в форму заботы об интересах государя и процветании государства. А главное — его советы и впрямь способны были даровать Цинь вечное величие.
Гу Янь однажды обмолвился, что всё, чему он учит, — это наука правителей. А значит, целый год он исподволь передавал ему искусство яньмоу — открытого, безупречного замысла, против которого бессильны любые козни.
Стоит лишь поменять местами действующие лица, и то, что сегодня делает Гу Янь, завтра станет его собственным искусством управления подданными.
«Учитель невероятно мудр, Ин Чжэн всё понял».
Всего-то и нужно, что открыть простолюдинам путь наверх и подарить им надежду. Если, уступив малую долю второстепенных благ, можно заставить народ слепо повиноваться, Ин Чжэн не видел в этом никакой проблемы.
Разумеется, подобную циничную правду Гу Яню слушать бы не понравилось. Поэтому Ин Чжэн лишь произнёс:
— Учение служит управлению, но просвещение стоит во главе всего. Мне далеко до мудрости учителя.