Выступивший чиновник — Великий министр земледелия и хлеба — был старым вельможей, не одно десятилетие верой и правдой служившим Цинь. Он ещё не успел опомниться от радости, узнав, что его знатный ранг отныне можно передать потомкам, и на его старом лице всё ещё блестели слезы умиления, как вдруг молодым государем было оглашено новое решение: обучать простолюдинов за счёт казны!
Разве это мыслимо? Назначение чиновников издавна велось по строгому порядку: даже на самые мелкие должности выбирали людей уважаемых, знатных местным родом. Как можно сажать в управленческие кресла каждого, кто едва одолел грамоту? Это же безумие!
Однако Ван прямо не заявил, будто выпускники этих заведений сразу пополнят чиновничий аппарат, а потому министр перенаправил свой гнев на поддержавшего государя Мэн Ао.
— Конфуций говорил: «В обучении не должно быть различий по происхождению», — громко воскликнул он, обращаясь к вельможе. — Но сколько учеников было у самого Учителя? Едва ли три тысячи, а истинно достойных мужей из них вышли единицы! Книги и свитки драгоценны. Если начать учить нищих, сколько черноголовых во всем Цинь вообще пожелают взяться за кисть? Казна не выдержит подобного бремени! Это же прямая дорога к гибели царства!
Мэн Ао даже не вспылил. Улыбнувшись, он небрежно заслонил собой Гу Яня и спокойно, но громко ответил министру:
— Государь лишь предложил замысел — к чему же с ходу пророчить падение державы? Да и циньское войско за себя постоит.
— Пусть даже наши воины сметут врагов, — вступился другой чиновник, выходя вперёд. — Если собственных управленцев не хватит для завоеванных земель, следовать должно местным обычаям: выбирать мужей честных и добродетельных. А если просто обучить грамоте первого встречного, сможет ли старший министр поручиться за его безупречную нравственность?
Гу Янь нахмурился. Он уже намеревался шагнуть из-за спины Мэн Ао и посрамить супостатов в открытом споре — сегодня Гу Сяньчжи покажет этим ретроградам силу слова!
Но не успел он и сдвинуться с места, как его придержал за рукав улыбающийся Ван Хэ. Обернувшись в замешательстве к старому генералу, Гу Янь услышал его тихий, полушепотный говор:
— Не торопись, воспитатель Гу. Эти старые лисы зубасты. Ты молод, военным рангом ещё не обзавёлся — влезешь сейчас в перепалку, они же тебя живьем сгложут.
— Твой замысел полезен для державы, и мы его поддерживаем, — продолжил генерал с усмешкой. — А эти упрямцы просто цепляются за свои знатные титулы и не желают делить службу с простолюдинами. Раз уж старший министр Мэн решил принять удар на себя и пробить тебе дорогу — не мешай ему. Считай это отплатой за указ о распространении милости.
Похлопав юношу по плечу, Ван Хэ мягко увлёк его обратно за широкую спину Мэн Ао.
Мэн Ао недаром служил уже четвёртому правителю: против целой оравы консерваторов он стоял непоколебимо, разбивая доводы соперников один за другим, пока те окончательно не замолкли. Впрочем, многие сановники, уловив волю правителя, предпочитали вовсе не встревать в перепалку. А уж что они там таили в душе — оценивают по делам, а не по помыслам.
Исчерпав все доводы, Великий министр земледелия опустился на колени перед Ин Чжэном:
— Старый слуга глуп и немощен. Молю государя позволить мне вернуть свои кости в родные края и уйти на покой.
Ин Чжэн слегка улыбнулся:
— Министр ещё полон сил и остаётся верной опорой Цинь. К чему же так спешно просить об отставке? Ныне держава как никогда нуждается в достойных мужах, посему прошу вас взвесить всё ещё раз.
Внешне это выглядело как идиллическая картина милостивого государя и верного слуги, однако бывалые царедворцы тонко уловили скрытое недовольство Вана. Дураков в зале не водилось: каждый понимал, что грамотность среди простолюдинов поможет умиротворить завоеванные земли и ослабить бунты. Однако допустить, чтобы черноголовые посягнули на власть, веками принадлежавшую знати, сановники не могли.
— Как я вижу, единого мнения сегодня не добиться, — изрёк Ин Чжэн, выждав, пока стихнут споры. — Коли так, пусть несогласные подготовят к завтрашнему дню свои предложения. Завтра мы обсудим этот вопрос вместе с указом о распространении милости.
За мягким тоном государя крылась непреклонность: заведениям для обучения — быть. А вот подробности устройства и порядок отбора служащих ещё можно обговорить.
Следом перешли к обсуждению похода на царство Хань. Циньские вельможи, до тонкостей знавшие военное дело, мгновенно превратились в отлаженный механизм: четко расписали снабжение провиантом, распределили полки, утвердили воевод. Как только все распоряжения были отданы, Ин Чжэн объявил о завершении совета.
Против воли Вана никто возразить не посмел. Мэн Ао первым склонился в глубоком поклоне, за ним ниц пала и вся зала, провожая государя.
Гу Янь тихо вздохнул. В первый же день на совете он в полной мере ощутил неуёмную жажду Ин Чжэна перекроить весь мир. Сам Гу Янь тоже считал, что преобразования не терпят отлагательств, но Ван забирал слишком круто. Внутренние реформы, внешние войны... хватит ли у него сил удержать всё это? Сжав губы, юноша решил: нужно как можно скорее выслужить собственные заслуги, чтобы стоять в зале суда опорой для государя, а не прятаться за чужими спинами.
Опираясь на резной посох, он направился к выходу из дворца. Путь его лежал к печному подворью — проверить, как прошли опыты с кальцинированной содой и хлоридом аммония. Если удастся наладить добычу аммонийных удобрений и повысить урожайность полей, можно будет проситься в поход за военными заслугами. Только обзаведясь собственным рангом, он обретет настоящую силу при дворе Цинь.
Из раздумий его вывел спешащий навстречу евнух: правитель повелел Гу Яню задержаться для личного разговора.
— Воспитатель, — едва Гу Янь переступил порог покоев, Ин Чжэн поднялся с трона, взял его за руку и подвёл к циновке.
Заметив, что в зале присутствуют и другие вельможи, Гу Янь сначала соблюл ритуал поклона и лишь затем чинно уселся, ожидая речей государя.
— Я уже обсудил обустройство учебных заведений с чиновниками-боши, — проговорил Ин Чжэн. — Учёные-конфуцианцы встретили этот замысел с великим одобрением. Я решил поручить это дело тебе и чиновникам-боши.
Гу Янь давно привык к привычке Ин Чжэна просчитывать всё на сто шагов вперёд, а потому ничуть не удивился:
— Коли отбор на службу будет вестись среди учащихся, какова же окажется программа?
Первоочередная цель этих заведений заключалась в том, чтобы через государственные экзамены покончить с монополией знати на чиновничьи кресла. А значит, и науки должны отвечать суровым нуждам Цинь, имея мало общего с созерцательными «шестью искусствами», коим обучали благородных деток. Начальная грамота одинакова для всех, но те, кто проявит прилежание и дорастёт до государственной службы, должны постигать конкретное ремесло управления.
— Воспитатель Гу мыслит глубоко, — подал голос чиновник-боши. — Мы с государем уже набросали первичный порядок. Вы составили прекрасный начальный азбуковник; ознакомившись с ним, я усмотрел великую пользу. Достаточно лишь добавить туда немного стихов и древних текстов, и книгу можно раздавать учащимся. По завершении начального обучения следует провести испытание и отобрать лучших для изучения законов, грамоты и «Пути чиновника».
— Освоив «Путь чиновника», выпускники смогут отправляться на службу в волости и общины, — подхватил Ин Чжэн с улыбкой. — Прослужив там несколько лет и набравшись опыта, желающие продолжить путь смогут подать заявку на предложенные тобой государственные экзамены. Успешно сдавшие испытания поступят в Императорскую академию, где разделятся по направлениям: земледелие, управление, ремёсла. Затем, после оценки их успехов докторами Академии, они получат назначения в уезды или в столицу. Это позволит быстро вырастить низовых управленцев и откроет простым людям путь наверх.
Даже не глядя на Ин Чжэна, Гу Янь ощущал его приподнятое настроение. Юноша тихо улыбнулся:
— Замысел государя глубокумен, однако заслуженных вельмож всё же стоит умилостивить. Коли экзамены станут порогом Академии, почему бы не позволить потомкам заслуженных родов сдавать их напрямую, минуя службу в волостях? Это будет проявлением монаршей милости к семьям тех, кто проливал кровь за Цинь.
Глубоко в душе Гу Янь понимал, что этот шаг идет вразрез с его изначальной задумкой. Ему хотелось, чтобы каждый чиновник узнал нужду простого народа на собственной шкуре. Выходцы из низов понимали бедность без слов, а вот сыновья знати вряд ли проникнутся лишениями черноголовых. Но политика требовала уступок.
— Слишком уж ты добр, воспитатель, — с легким упрёком отозвался Ин Чжэн. — Да если бы мы и не дали им привилегий, что они сделают?
Тем не менее он согласился.
Когда Гу Янь и чиновник-боши отбыли, Ин Чжэн остался в одиночестве. Перелистывая записи с предложениями об устройстве заведений и отборе людей, он со вздохом покачал головой:
«Даже Учитель уступил ради спокойствия Цинь...»
Ему вспомнились дни, когда они вместе учились в предместьях Сяньяна. Тогда Гу Янь был полон юношеского пыла, устремлен лишь в далёкое будущее и совсем не считался с суровой реальностью настоящего. От этих воспоминаний на губах Вана промелькнула тёплая улыбка.
«А ведь я тогда думал, что мне придётся самому перекраивать его пылкие замыслы под суровую жизнь. Похоже, Учитель и сам всё понял».
Вернувшийся в залу Мэн И тихо встал за спиной повелителя. Слыша его негромкий шорох мыслей вслух, он про себя подумал: вот уж воистину идеальный союз государя и верного слуги.
Гу Янь, не подозревая о мыслях Ин Чжэна, спешил к обжиговым печам. Едва приблизившись к мастерским, он услышал громкий, азартный голос Чжан Цана:
— Живее, живее! Лей!..
Глазистый Чжао Гао, семенивший следом, вовремя приподнял край парадного платья Гу Яня, предупреждая о грязи под ногами.
— Чем занят А-Цан? — поинтересовался Гу Янь.
— Учитель Чжан прибыл на стройку еще до рассвета, — тихим тоном доложил Чжао Гао. — Переругался с мастерами-моистами, а после они вместе взялись за отливку стекла. Весь день бились и к вечеру смогли получить отливки, прозрачные, точно чистый лёд!
Гу Янь понимал, что Чжао Гао склонен прикрашивать, но всё же на сердце у него потеплело. Куда больше самого стекла его радовало другое: Чжан Цан, без всяких подсказок с его стороны, собственным умом и десятками опытов дошёл до сути. Радость от этого познания была ценнее любого рукотворного чуда.