За долгие дни осады правитель Вэй провёл неисчислимое множество совещаний. Все возможные средства были исчерпаны, и теперь оставалось лишь дожидаться помощи от войск трёхдержавного союза. Оттого и лица сановников, сбиравшихся на утренние аудиенции, выглядели абсолютно безучастными. Лишь когда царь повелел евнуху зачитать послание от правителя Цинь, в застывшей зале поднялась настоящая буря.
Первым взял слово начальник дворцовой стражи — ланчжунлин.
— Ныне циньское войско обложило нас со всех сторон, — заговорил он со сдержанной уверенностью. — Не в силах взять город с ходу, они неизбежно начнут проявлять нетерпение. К тому же через пару месяцев наступит пора весенней пахоты, а для земледельческого государства это дело первостепенной важности. Циньцы не смогут оставаться здесь долго. Мы уже воззвали о помощи к другим царствам, и союзная армия прибудет со дня на день. В тот миг, когда мысль о весенних работах посеет смятение в умах циньских воинов, даже если их военачальники не отдадут приказ об отступлении, дисциплина рухнет. Нам остаётся лишь ударить изнутри одновременно с внешним нападением союзников, дабы сломить их натиск. А если помощь задержится, мы вполне сумеем продержаться до будущей весны.
— Правитель Цинь понимает, что более не сможет поживиться за наш счёт, и пытается пойти на обман, полагая, будто мы не ведаем о положении дел за стенами, — добавил он. — Государь не должен поддаваться на уловки Цинь!
Суть речей начальника стражи сводилась к простому: даже без уступки земель циньцы всё равно уберутся восвояси. Враг лишь пользуется нашей информационной изоляцией, надеясь урвать хоть какой-то кусок. Правителю Вэй ни в коем случае нельзя было попадаться на эту удочку.
Однако вэйский правитель не выразил одобрения. Словно утомившись от бесплодных раздумий, он обратился к первому министру:
— Что скажет наш премьер-министр?
Не то чтобы у государя не имелось соображений по спасению державы — в глубине души он давно всё решил. Но постоянное созерцание придворных, заботящихся лишь о собственной выгоде, отравляло душу беспросветной усталостью. Со дня смерти его наставника, повелителя Синьлина, прошло уже почти десять лет, и только теперь царь в полной мере постиг, почему тот ушёл из жизни, сгорая от тоски.
Как ни бьйся, а царство Вэй уже не удержать...
Премьер-министр Тянь, прекрасно понимавший помыслы своего повелителя, мысленно вздохнул. На его лице проступило странное, почти противоестественное выражение покорного ожидания.
— «Способный бросить земли, но не способный их применить, способный сгинуть за землю, но не способный с ней расстаться — совершает глубочайшее заблуждение», — размеренно произнёс он. — Земельные наделы, захваченные врагом, становятся мёртвой пустыней и более не приносят пользы. Чем беспомощно ждать, пока Цинь заберёт их силой, разумнее поднести эти территории им в дар. Иное решение стало бы роковой ошибкой.
— Чем сломя голову погибать за земли, не проще ли отдать их? Не клонит ли премьер-министр к тому, чтобы Ваше Величество просто покорился Цинь? — раздался писклявый голос.
В разговор вмешался великий конюший Вэй — ещё один влиятельный сановник. В его тоне сквозило угодничество:
Слухи гласят, что правителю Хань после капитуляции позволили сохранить родовые храмы и владения, а его потомкам — унаследовать знатные титулы, пусть и с понижением в ранге. Стало быть, Цинь вовсе не стремится истребить всех под корень. Если мы станем частями отдавать земли в качестве дани, в итоге всё равно потеряем всё. Не лучше ли сдаться сразу и сберечь хотя бы алтари предков?
— Как я вижу, господин конюший печётся лишь о сохранении собственного кресла! — резковато оборвал его начальник стражи. Не обращая внимания на вспыхнувший лепет возражений, он обратился прямо к царю: — Государь, молю вас, взвесьте всё с особым тщанием! Мы ещё не дошли до той крайней черты, чтобы разбазаривать земли Вэй ради умилостивления Цинь! А коли покоримся — нас постигнет та же участь, что и род правителя Хань!
Гибель ханьской знати не осталась незамеченной: многие дальновидные люди в других царствах явственно ощущали в тех событиях зловоние коварного заговора.
— Позволят ли почтенные опоры престола договорить мне? — нахмурившись, сурово проговорил премьер-министр. — Слова начальника стражи разумны, однако ныне мы уже утратили тысячи ли земель, а смертельная угроза так и висит над царством. Всё потому, что государь лишь оставляет земли, но не использует их ради спасения. Продолжи мы упорствовать — и в следующем году циньцы ворвутся в Далян и сровняют с землёй храмы наших предков...
— Премьер-министр лишился рассудка!
— Надо немедленно сдаваться!
Два противоположных выкрика слились воедино. Одарив обоих спорящих тяжёлым взглядом, Тянь продолжал:
— Цинь могущественна, а наше Вэй слабо. Как я и говорил: уступка территорий не подкосит державу окончательно, а смирение не причинит вреда нашим телам.
Царь Цзя-ван устало взмахнул рукой, отпуская остальных сановников, застывших в полнейшем замешательстве. Затем он повернулся к начальнику стражи:
— Премьер-министр прав. Не стоит более спорить. Поступим так, как требует правитель Цинь.
Начальник стражи широко раскрыл глаза и в упор уставился на своего владыку. Губы его задрожали, но он так и не смог вымолвить ни слова. Под глумливые смешки великого конюшего он гневным жестом вскинул широкие рукава и направился к выходу. Лишь у самых дверей залы он обернулся к царю и премьер-министру:
— Что ж, подданный будет ждать того дня, когда река крови затопит Далян, а из каждого дома донесётся погребальный плач!
С этими словами он покинул дворцовую залу.
Видя, что начальник стражи ушёл, великий конюший спешно поклонился и торопливо проскользнул к выходу.
Глядя ему вослед, премьер-министр тихо заметил:
— Похоже, наш конюший успел вкусить милостей от Цинь.
— Забудь, — тяжело вздохнул правитель Вэй и, сжав пальцами резную бронзовую фигурку журавля, глухо проговорил: — Мы не сдались сразу лишь потому, что не желали снискать позорное клеймо трусов и стремились сохранить остатки величия, прикопленного домом Цзи-Вэй за века. — Мы предпочитали бы пасть в бою вместе со своим царством, но... — Однако, когда час пробил, в нашей душе проснулся низменный страх перед смертью. Мы просто хотим уцелеть и продлить свои дни... Нынче мы лишь ввели премьер-министра в затруднительное положение.
На самом деле государь прекрасно ведал, что добрая половина чиновников подкуплена Цинь. Но у него не осталось сил бороться с этим.
Премьер-министр Тянь насквозь видел терзания государя. Тот смирился с неизбежной гибелью государства, но панически боялся собственной гибели, оттого и метался между уступкой земель и полной капитуляцией. Сегодняшнее решение было лишь очередной попыткой отсрочить неизбежный конец. Что же до речей об историческом достоинстве — премьер-министр считал их пустой отговоркой: уступка территорий ничем не отличалась от сдачи на милость победителя.
Великий конюший Вэй возвращался в свою усадьбу с поджатыми губами и чрезвычайно сердитым видом, однако, едва переступив порог кабинета, мгновенно преобразился. Да, он занимал высокий пост при вэйском дворе, но одновременно являлся земляком Вэй Ляо, состоявшего ныне на службе у Цинь.
«Ах, этот Ляо умеет помнить земляков! — с радостным замиранием сердца думал он. — Взобравшись на вершину, не забыл протянуть руку старому другу».
В прошлом году под видом торговцев в его поместье явились циньские купцы, якобы предлагавшие цветное стекло и очищенную соль от имени давнего знакомого. На деле же они вручили ему личное письмо от Вэй Ляо и десять сундуков, набитых драгоценностями. От него не требовали переходить на сторону Цинь — просили лишь убедить вэйского правителя не проявлять враждебности.
И вот прошёл год. Пусть склонить государя к полной сдаче не удалось, он всё же сумел побудить его отдавать земли. Великий конюший свято верил, что сполна исполнил обещанное, и теперь с нетерпением гадал, какими наградами осыплет его правитель Цинь.
* * *
Подобные же разговоры велись и в царстве Чжао, разве что там решался вопрос отзыва войск из-под Даляня.
В тот момент, когда трое циньских военачальников вознамерились исполнить повеление Ин Чжэна, вмешались обстоятельства, перекроившие весь ход событий.
В Сяньяне Гу Янь получил известия из Даляня прямо во время шахматной партии с Вэй Ляо, занимавшим ныне должность великого маршала. В Цинь его величали маршалом Ляо — точно так же, как и знаменитого мыслителя Вэй Ляо-цзы.
— На сей раз выражаю глубокую признательность Великому маршалу, — Гу Янь с улыбкой передал собеседнику письмо с вымогательством наград от вэйского конюшего. — Сия стратегия избавит Великое Цинь от последних препятствий на пути к объединению Поднебесной.
Шесть царств прекрасно осознавали истину о том, что без губ зубам холодно: они беспрестанно враждовали меж собой, но стоило Цинь пойти войной на одно из них, как прочие объединялись, дабы не допустить гибели соседа. Однако Вэй Ляо после нескольких аудиенций у Ин Чжэна предложил план по расчленению этого союза изнутри.
Поначалу Вэй Ляо, разглядев в облике Ин Чжэна черты жестокого деспота, порывался бежать, но Гу Янь перехватил его у городских ворот Сяньяна. Проведённая в беседах ночь заставила Вэй Ляо переменить решение и остаться на службе.
Кто бы мог помыслить, что первым делом после назначения на высокий пост маршала Вэй Ляо потребует у Ин Чжэна триста тысяч золотых! А Ин Чжэн прямо на государственном совете согласился, даже глазом не моргнув.
В прошлом году выдача столь колоссальной суммы в триста тысяч золотых едва не опустошила казну государства, и без того обескровленного непрестанными походами. Если бы не прошлые запасы зерна, Гу Янь вовсе остался бы без средств на выплату жалованья чиновникам. Именно по этой причине в нынешнем году казны не хватило на провиант для армии и пришлось повышать налоги.
Впрочем, сии триста тысяч золотых принесли неоценимую пользу.
Поглаживая бороду, Вэй Ляо аккуратно опустил белый камень на доску и со вздохом качнул головой:
— Шесть царств увядают, тогда как Цинь крепнет день от дня. Завершение дела, начатого великим Вэнь-ваном, — лишь вопрос времени. Я лишь немного ускорил ход событий.
С этими словами он поднял взор на Гу Яня, чей облик излучал невозмутимый покой. Благородные черты лица, возвышенная выправка — юноша, стремительно взлетевший к вершинам власти. Вэй Ляо мнил себя искушённым в искусстве физиогномики: при первой встрече он разглядел в Гу Яне лишь задатки могущественного временщика, но ныне, всматриваясь пристальнее, явственно ощущал сокрытое в нём величие, подобное лику мудреца, сошедшего на землю.
Вэй Ляо остался на службе вовсе не под впечатлением от ночных увещеваний Гу Яня, а потому, что в самой стати этого юноши узрел грядущее величие Цинь под его и Ин Чжэна управлением.
Гу Янь не догадывался о мыслях маршала, задумчиво перебирая пальцами костяную фигурку. Почувствовав на себе пристальный взгляд, он поднял взор и едва заметно улыбнулся:
— Что заставило Великого маршала так внимательно разглядывать меня?
— Ничего, — уклонился Вэй Ляо, рассудив, что подобные откровения лучше оставить при себе.
В этот же час Ин Чжэн просматривал донесения с фронта и удовлетворённо кивал. Если ценой внутренних налогов можно забрать земли всех шести царств, он готов ужимать государственные расходы ещё хоть несколько лет подряд.
* * *
Спустя несколько дней генерал Янь Дуаньхэ с войском двинулся на север, вторгшись в пределы Чжао. Как и провидел Ин Чжэн, правитель Чжао, подстрекаемый Го Каем, не стал призывать находившегося в столице Ли Му, а вверил командование нескольким безызвестным военачальникам. Разумеется, пред лицом искушённого в боях полководца из знатного рода неопытные вожди оказались беспомощны и при первых же осадах побросали крепости, спасаясь бегством.
Когда Чжао Цянь опомнился и спешно приказал отрядам, подсоблявшим Вэй, возвращаться на защиту родины, было уже слишком поздно.
Разгневанный ничтожеством правителя и подлостью придворных временщиков, генерал Ли Му прилюдно высказал всё, что думал о Го Кае и самом государе, за что рассвирепевший царь повелел заточить полководца под домашний арест.
Впрочем, о происходящем в Чжао Гу Янь и Ин Чжэн узнали лишь из поступающих донесений. Слегка встряхнув свиток с докладом, Ин Чжэн произнёс, обращаясь к Гу Яню:
— Судя по всему, не позже следующего года Мы увидим срубленную голову царя Цзя-вана.
В отличие от Хань, царства Вэй и Чжао веками вели с Цинь кровопролитные войны, и накопленная вражда исключала всякую возможность пощадить их владык.
Гу Янь согласился с ним:
— Если генерал Ли Му сумеет выдержать сие испытание и не станет вмешиваться, сокрушение Чжао не составит большого труда.
Ин Чжэн хмыкнул, припомнив, кого именно Вэй Ляо рекомендовал на роль «уничтожителя Чжао»:
— Посмотрим, как покажет себя наш премьер-министр Го, — с холодной ухмылкой молвил он.
Правитель и подданные Цинь ожидали триумфального возвращения генералов Синь Шэна и Янь Дуаньхэ, а заодно со дня на день ждали вестей с чжаоских рубежей. Мэн И остался на бывших землях Вэй, дабы успокоить местное население и наладить мирную жизнь. Ин Чжэн даровал новым территориям название округ Дунцзюнь и направил туда чиновников с подготовленным Гу Янем сводом указных мер, дабы оказать содействие Мэн И.
И пока всё царство Цинь было поглощено переустройством Дунцзюня, сквозь заставу Ханьгугуань тихо проследовала кавалькада повозок.
Командир стражи, убедившись в подлинности особой подорожной грамоты из Сяньяна, взмахнул рукой, повелевая пропустить гостей. Правивший лошадьми юноша вполголоса спросил у ехавшего рядом в седле молодого человека:
— Поговаривают, въезд и выезд из Цинь чрезвычайно строги... Отчего же нас миновали без лишних расспросов?
Всадник мягко улыбнулся:
— Невзирая на правила, премьер-министр заранее направил повеление. Он давно восхищается талантами старого генерала Ли.
Когда повозки удалились, стражник, только что проверявший грамоту, ткнул локтем писца:
— Слышь, а чьё имя-то было в той подорожной?
Сам он грамоте обучен не был и узнавал документы лишь по печатям.
Писец, не поднимая головы от свитков, буркнул:
— Начертано два иероглифа: «Гань Ло».