После разговора с отцом мать перестала расспрашивать о его делах. Каждый день Гу Янь, как и прежде, в один и тот же час приходил засвидетельствовать ей почтение, но Ми-цзи так больше к нему и не вышла.
Старший брат, Гу Чжао, утешал Гу Яня:
— Матушка просто расстроена. Ходи к ней почаще, выражай уважение — не пройдёт и пары дней, как она снова примет тебя.
Чжао уже проведал о решении брака не заключать. Разумеется, в роду давно к этому готовились, но слова отца перед старейшинами подвели окончательную черту. Матушка же гневалась лишь потому, что смириться с этим сразу не могла.
Гу Янь тихонько похлопал брата по спине и негромко откликнулся:
— Матушка лишь не хочет, чтобы я остался одинок в этом мире. Я всё понимаю.
И каждое утро он по-прежнему неизменно приходил к покоям матери, чтобы поклониться за закрытыми дверями.
— Госпожа...
Госпожа дома Гу, Ми-цзи, уже много дней не переступала порога своих покоев. Каждое утро она слышала, как молодой хозяин приходит с утренним поклоном, и даже кормилица-служанка сжималась от жалости.
Кормилица помедлила, а затем несмело подала голос:
— Госпожа, молодой хозяин снова здесь. Может... примете его?
Ведь с самого детства он был для хозяйки дороже жизни, как же они дошли до такого?
— Я не гневаюсь на него... Мне просто стыдно. Стыдно взглянуть ему в глаза, — Ми-цзи с печалью вглядывалась в своё отражение в бронзовом зеркале. — Я его мать, он мой сын, но я до сих пор и понятия не имела, какую ношу он тащит на своих плечах.
Она корила себя. С малых лет она знала, что её дитя наделено редким умом и слабым здоровьем. Но в глубине души лишь радовалась, что родила «дитя с высокой судьбой». Она ведь замечала хворобы А-Яня, но закрывала на них глаза... В конце концов, «коль нет у человека ни изъяна, ни слабости, с ним и дружбы не сойдёшь» — разве не так говорят?
Лишь когда супруг открыл ей мысли сына, она с ужасом осознала, что никогда по-настоящему о нём не заботилась. Её А-Янь несёт неподъёмную ношу, не ропщет на судьбу, не винит других и вырос настолько совершенным, о чём она не смела и помышлять. Но стоит ей вспомнить то, что он уже сделал, и то, с чем ему предстоит столкнуться, как её охватывает глубочайшая усталость. А ведь сам А-Янь живёт в этом день за днём.
Никто не сотворён из железа, никто не может вечно подавлять себя и неустанно заниматься самосовершенствованием. Она не хотела, чтобы её сын был безупречен. Роду Гу не нужен был святой, и ей не нужно было становиться матерью святого, чьё имя занесут в бамбуковые летописи. Ей хотелось лишь одного: чтобы сын жил спокойно, чтобы мог проявлять характер, мог даже поспорить с ней или упрямиться... А он... Даже когда она заперлась и отказалась выходить, он не высказал ни единого упрёка!
— Но госпожа, — не отступала кормилица, — пусть молодой хозяин всё понимает, это не значит, что сердце его не болит! К тому же ему скоро вступать на службу и уезжать в Сяньян. Случится ли разлука — кто знает, когда вы увидитесь вновь? С такими словами медлить нельзя!
Ми-цзи точно очнулась ото сна. Она резко повернулась и схватила кормилицу за руку:
— Верно! А-Янь ведь совсем скоро отправляется в Сяньян!
Она судорожно потянулась к ларчику с белилами и румянами из марены, в смятении забыв, что накладывать притиранья должны служанки.
— Госпожа, не спешите так, не надо!
— Позвольте мне!
Служанки в покоях мгновенно засуетились вокруг неё.
* * *
Когда Ми-цзи наконец послала за Гу Янем, тот как раз давал урок математики юноше, который не так давно случайно разнёс его печь для обжига кокса. По совпадению, юноша носил фамилию Чжан.
А имя его было Цан! Тот самый Чжан Цан, великий математик древности! Едва узнав его имя, Гу Янь тут же приблизил парня к себе и занялся его обучением.
Впрочем, как наставник самого Ин Чжэна, Гу Янь считал себя человеком бывалым, потому быстро совладал с изумлением. Сейчас Чжан Цан был всего лишь мальчишкой, и пока есть возможность, стоило вложить в его голову как можно больше знаний. В будущем, если тот совершит открытия в теории чисел или физике, небесный миропорядок признает их за естественные изменения эпохи, ведь Цан — здешний уроженец!
К этому выводу Гу Янь пришёл за годы осторожных проверок. Если он сам пытался передавать ученикам готовые технологии или опережающие время теории, небесная воля неизменно обрушивала на него обратную реакцию. Исключением был только Ин Чжэн — новшества, осмысленные и применённые им, не причиняли Гу Яню боли. Однако, обучая остальных, он расплачивался здоровьем каждый раз, когда те создавали нечто опережающее эпоху по его указке. Но если ученики сами выдвигали гипотезы, сами совершали ошибки и находили решения, мироздание воспринимало это благосклонно!
А значит, Гу Яню достаточно было лишь подтолкнуть их на первом, самом трудном шаге. Вся дальнейшая эволюция наук уже не будет иметь к нему никакого отношения.
За этими мыслями его застал вопрос юного Чжан Цана:
— Учитель, почему вы повелели мне начинать запоминание с «единожды один — один»? — Юноша разглядывал листок с таблицей умножения, которая заметно отличалась от привычной ему таблицы умножения. — Впрочем, этот лестничный узор, нарисованный вами, выглядит крайне стройным.
В те времена таблицу умножения заучивали задом наперёд: начинали с «девятью девять — восемьдесят один» и заканчивали на «дважды два — четыре». И этот порядок сохранялся вплоть до эпохи Тан, пока в династию Сун не появилась та самая привычная Гу Яню таблица.
— А разгуливая по ступеням старой «Песни», разве ты не испытывал трудностей? — с улыбкой спросил Гу Янь. Для маленьких детей, не имеющих базовых представлений о счёте, начинать с вычислений крупных чисел было истинною мукой, из-за чего многие напрочь теряли интерес к математике.
— Бывало такое, — признался Чжан Цан. Немного подумав, он добавил: — Значит, Учитель начнёт с «единожды один», чтобы мы сначала постигли саму суть умножения, а уже затем запоминали остальные правила?
— Всякое дело следует постигать от простого к сложному, — мягко подтвердил Гу Янь.
Чжан Цан мгновенно подхватил мысль:
— Выходит, и физика с химией, которым вы нас учите — лишь самые основы? Но почему же в книгах из вашей библиотеки я не нашёл более глубоких трудов?
— Да потому, что и сам Учитель их не знает, — Гу Янь добродушно улыбнулся, глядя на разочарованное лицо юноши, и погладил его по голове. — Сможешь ли ты, А-Цан, завершить то, что не удалось мне?
— Тогда сделаете ли вы для меня прибор, Учитель? С помощью которого можно разглядывать вещи, увеличивая их! — Парнишка знал, что Гу Янь искушён в учении ремесленников-моистов. Он достал стопку исписанных бумаг с вычислениями и с воодушевлением указал на них: — Прочитав эти труды, я понял: многие изменения в мире происходят не так, как видит наш глаз. Кажется, если взглянуть на них в укрупнении, нам откроется истинная природа вещей!
— Ты уже пробовал это проверить?
— Да, я делал ледяную линзу, как описано в «Каноне Мо-цзы», но укрупнения всё равно не хватает. К тому же мёрзлый лёд хорош лишь зимой, а весной да летом от него нет никакой пользы, — Чжан Цан без утайки выложил все свои опыты и затруднения, глядя на наставника с замиранием сердца.
Сложность отливки настоящего стекла, плата за вмешательство в ход эпохи, мутные воды сяньянской политики...
Гу Янь посмотрел на сияющие глаза юноши сквозь пелену собственного слабого зрения. Он чуть сжал губы, а затем снова тепло погладил Чжан Цана по голове:
— Хорошо. Дай Учителю немного времени.
Оставив Чжан Цана наедине с книгами, Гу Янь отправился на вызов матери вместе с пришедшим слугой.
* * *
Ещё до того как шагнуть в покои, он увидал старшего брата, ожидавшего его в приёмной.
— Матушка, кажется, более на тебя не сердится, её лишь заботит, как ты обустроишься в Сяньяне, — подступив ближе, вполголоса передал Гу Чжао. — Раз уж она сменила гнев на милость, более не заводи речей о своём отказе от брака. Тебе осталось пробыть дома совсем немного, не расстраивай её попусту.
— Я всё понял, брат, всё понял.
Убедившись, что младший смышлёно кивает, Гу Чжао удалился. Роду Гу предстояло совершить над Гу Янем обряд совершеннолетия перед его отъездом в Сяньян. Последние дни отец и брат сбились с ног, готовясь к ритуалу, и Чжао прибежал сюда лишь для того, чтобы разведать настроение матери. Теперь, когда дело было сделано, ему следовало вернуться к хлопотам.
Войдя к матери, Гу Янь сразу заметил, что узоры румян вокруг её глаз сегодня необычайно яркого, алого оттенка. Он никогда не разбирался в женских притираниях, да и служанки в доме ходили нерумянеными, оттого не мог сразу догадаться, пыталась ли матушка укрыть за мареновым порошком припухшие от слёз веки.
Ми-цзи перехватила его взгляд и в смущении попыталась прикрыть лицо. Однако второй сын лишь тепло улыбнулся:
— Румянец у глаз матушки подобен утренней заре. Вы сегодня удивительно хороши.
Она смущённо прикрыла лицо рукавом и наигранно пожурила его:
— Что за дерзкие речи! Какая невоспитанность!
Кабы она не знала, что сын её чужд лукавства, то решила бы, будто перед ней отъявленный повеса. Ми-цзи незаметно смахнула набежавшую слезу краем шёлка и добавила:
— Оказавшись в Сяньяне, оставь эту опрометчивость.
— Я лишь хотел вызвать у матушки улыбку, — мягко произнёс Гу Янь. — А-Янь совершил проступок, заставив вас печалиться. — С этими словами он склонился в глубоком поклоне: — Сын виноват перед вами.
Ми-цзи, восседавшая на главном месте, опустила рукав и тихо качнула головой. Материнское достоинство не позволяло ей просить прощения у собственного дитяти, но она знала: сын всё чует сердцем.
Когда Гу Янь выпрямился, они обменялись тёплыми, исполненными безмолвного понимания улыбками. Тень, висевшая над ними все эти дни, рассеялась без остатка. Временами тишина говорит куда красноречивее любых слов.
Поговорив о домашних делах, Ми-цзи расспросила сына о его текущих занятиях. Узнав, что тот вознамерился отливать прозрачное цветное стекло, она ненадолго задумалась:
— Из земель Чу со мной прибыли ремесленники, знающие секрет изготовления стекла. Ныне они сидят без дела. Раз уж у тебя возник такой замысел, забирай их с собой в Сяньян.
В отличие от знати Срединных равнин, чусцы питали особую страсть к стеклянным изделиям, и их мастера превосходили в этом искусстве умельцев из прочих царств. Служанки и ремесленники, доставшиеся Ми-цзи в приданое, до сих пор оставались при ней.
Гу Янь на мгновение задумался и склонил голову:
— Благодарю вас, матушка.
Отклонить её искреннюю заботу он не мог.
* * *
Потолкавшись у матери ещё некоторое время, Гу Янь вернулся в свой дворик. Чжан Цан всё так же усердно углублялся в свитки. И неожиданно Гу Янь осознал, что на весь остаток дня у него абсолютно нет никаких дел! Прежде вся его жизнь состояла из непрерывной учёбы, преподавания или раздумий о том, как облегчить участь близких.
И вот впервые за долгие годы у него выдался свободный послеполуденный час. Не нужно было тревожиться о будущем, печься о семье или горевать об угасающем здоровье.
Он присел на краю открытой галереи. Маленький А-Си, пребывавший в том самом возрасте, когда все игры кажутся упоительными, бегал по двору с деревянным мечом, соревнуясь со слугой. Слуга, боясь задеть барчука, лишь уворачивался да изображал отступление. Весеннее солнце ласково согревало плечи, а лёгкий ветерок приносил густой, шлейфовый аромат цветов.
В поместье Гу редко высаживали пышно цветущие растения — яркие бутоны почти не имели запаха. Но наделённая поэтичной душой Ми-цзи считала, что неброская красота пышных соцветий не позволит её слабовидящему сыну почувствовать приход весны. Она верила, что только любовь и красота дают пристанище человеческой душе, а потому велела усадить двор цветами невзрачными, но наполнявшими воздух дивным благоуханием.
Из комнаты доносилось тихое, мерное бубнение Чжан Цана, заучивавшего тексты.
Гу Янь позволил себе полностью расслабиться и, запрокинув голову, взирал на чистую лазурь неба. Эта тишина не была пустотой — напротив, она подарила ему редкую возможность погрузиться в глубокие, светлые раздумья.