В череде сезонных ритуалов древности обряды ди и ся припадали на осень и зиму. И тот, и другой являлись великими жертвоприношениями, в ходе которых в родовом храме почитали всех усопших предков. В эпоху Весен и Осеней обряд ди делился на два вида: цзиди, проводимый при перенесении духа недавно усопшего в храм, и дади, совершаемый в первый день нового года во славу прародителей. Однако к периоду Воюющих царств эти пышные ритуалы слились воедино — в один Великий обряд жертвоприношения Дади.
Гу Янь, увенчанный нефритовым венцом, шел следом за отцом и старшим братом. В этот раз роль ши — живого воплощения духа предка — исполнял его троюродный брат. Он был куда старше Гу Яня, и близких отношений между ними никогда не водилось.
Гу Минь, как глава рода, преподнес ши ритуальное ароматическое вино, настоенное на душистой траве юйцзинь. Приняв чашу, тот громким, поставленным голосом прочел обращение к Небесам, после чего выплеснул хмельной напиток на землю, и воздух мгновенно напитался густым винным духом и пряным благоуханием трав.
— Жертвоприношение Северу нарекут Послушным, и ветер станет покорным! Жертвоприношение Югу нарекут Сокровенным, и ветер станет кротким! Жертвоприношение Востоку нарекут Ясным, и ветер станет благодатным! Жертвоприношение Западу нарекут Постоянным, и ветер станет умеренным!
— Да внемлют Небеса! Обряд начался!
Едва пряный аромат развеялся над алтарем, жрец провозгласил начало священного действа.
Суть великого ритуала заключалась в том, чтобы поведать усопшим прародителям об основных событиях минувшего года и испросить их заступничества на год грядый. Звон колоколов и нефритовых бил переплетался с ритмичным боем барабанов. Каждая смена мелодии знаменовала определенное ритуальное движение.
Когда к подножию алтаря возложили туши жертвенных овец и свиней, жрец возгласил:
— Благоговейте!
«Зрящий обряд — очищает помыслы». В этом закладывался еще один глубинный смысл жертвоприношения: каждый сородич в присутствии духов был обязан мысленно заглянуть себе в душу и взвесить, не совершил ли он за год поступков, порочащих добродетель.
Яви добродетель, открой сердце, утвердись в делах, закрепись в ритуале.
Барабанная дробь сменила ритм. Послышалась команда: «Поклонение!», и Гу Янь вместе со всеми изменил позу, склоняясь в глубоком поклоне. Ныне перед храмом предков рода Гу собрались все мужчины клана, способные передвигаться — от законных наследников до сыновей от побочных жен. Высокие уборы, широкие рукава, развевающиеся полы походных одеяний — все слилось в единое торжественное море.
Священнодействие повторилось трижды. Лишь после того, как собравшиеся разделили между собой пресную жертвенную плоть, обряд официально завершился.
С трудом проглотив кусок вареной без единой щепотки соли или специй баранины, Гу Янь сотворил повторный поклон и тихо опустился на свое место, дожидаясь, пока остальная родня закончит трапезу. Он отрешенно ловил торопливые движения сородичей и легкие порывы ветра от взмахов их длинных рукавов. На его лице застыло непроницаемое спокойствие, не выражавшее ни радости, ни печали.
Однако под этой маской шла напряженная работа мысли. Предаваясь самосозерцанию во время обряда, Гу Янь внезапно осознал горькую истину: его отчаянные попытки повсеместно открывать академии-шуюани не способны переломить устои в самой их основе. Он искренне жаждал открыть простым людям путь наверх, подарить им надежду на достойное будущее. Именно ради этого он убедил Ин Чжэна ввести систему начальных школ-сюэгуаней и распахнуть низовые государственные должности перед выходцами из народа.
Но что произойдет, когда эти люди поймут: сколько ни учись, сколько ни жилы ни рви, им все равно никогда не встать в один ряд с потомственной аристократией? Не сочтут ли они тогда, что сама их усердная учеба оказалась предательством и обманом? Не выйдет ли его благое намерение еще более жестокой кармой?
Гу Янь словно отделил разум от тела и с холодной отрешенностью вглядывался в собственный внутренний мир. Он здраво понимал: знания обладали монопольной природой и передавались исключительно по наследству. Даже обедневший и захудавший род Гу, благодаря предкам-аристократам царства Чу, служившим астрологами при правителях, до сих пор хранил тайны предсказаний, составления гороскопов и наблюдения за звездами. Эти знания накапливались веками и передавались строго из уст в уста внутри клана.
Простолюдину же или незнатному книжнику, не имеющему доступа к закрытым хранилищам знати, овладеть подобными науками было сложнее, чем дотянуться до небес.
Гу Янь при всем желании не смог бы уговорить старейшин своего рода отправиться в глухие уезды и преподавать сокровенные знания деревенским мальчишкам. Единственным доступным ему шагом оставалось привлекать придворных астрологов и историографов-тайши к преподаванию в Императорской академии Тайсюэ. Он надеялся, что те взрастят достойных учеников, а те, в свою очередь, разъедутся по местным школам, увлекая за собой перемены сверху донизу.
Но сколько среди этих тайши аристократов? И кто из них согласится передать свои секреты чужакам без остатка?
Прежде всегда решительный и непреклонный, Гу Янь впервые поддался сомнениям. Он всем сердцем желал, чтобы подданные жили лучше, чтобы у них появился смысл тянуться к светлому завтра, но до смерти боялся, как бы его сегодняшние реформы в будущем не обернулись для народа глубоким разочарованием. Решения правителей часто рождаются из сиюминутного озарения, а все последующие мудрые обоснования — лишь попытки убедить самих себя в собственной правоте. Вот и задумка ввести систему государственных экзаменов кэцзюй когда-то была лишь вспышкой, велением сердца.
И все же он страстно надеялся: даже если это озарение потерпит крах в далеком будущем, оно не приведет страну и народ к катастрофе, которую невозможно исправить.
Торжественный обряд давно завершился, Гу Янь вернулся в родную усадьбу, но тревожные мысли продолжали крутиться в голове.
— Сяньчжи, тебе не по себе? — в конце концов не выдержал Гу Чжао, заметив рассеянный взгляд младшего брата.
Здоровье Гу Яня всегда оставалось хрупким, а сегодняшний ритуал тянулся с самого рассвета до глубокого полудня. В такой лютый мороз долгие часы на ногах могли задать задачку кому угодно, и Гу Чжао искренне беспокоился.
Услышав слова старшего сына, глава семейства Гу Минь мягко поинтересовался:
— Сяньчжи, хворость одолела?
Гу Янь покачал головой:
— Нет, отец, со здоровьем все в порядке. Просто в душе зародилось сомнение, с которым я никак не могу сладить.
Немного поразмыслив, он решил доверить свои сомнения самым близким людям.
Сидевший во главе стола Гу Минь с улыбкой погладил бородку и обменялся взглядом с Гу Чжао. В глазах обоих читалась скрытая теплота и доброе удивление: их не по годам проницательный и самостоятельный Гу Янь так редко обращался за помощью! Пожалуй, это происходило впервые.
— Когда люди во власти принимают судьбоносные решения, — добродушно промолвил Гу Минь, — они и впрямь нередко руководствуются озарением, как ты заметил. Но само это озарение не возникает из ниоткуда на пустом месте.
— Не из ниоткуда? — переспросил Гу Янь.
— Разве мы не понимаем, что один шаг властителя меняет судьбы тысяч людей? — вступил в разговор Гу Чжао. — Потому каждое замысленное решение в глубине разума выверяется с крайней осторожностью. Дело не в том, что внезапная мысль сама по себе осторожна — нет! Чтобы взрастить человека, способного стоять у руля, кланы прикладывают невероятные усилия. Мы постигаем ритуалы, въедаемся в мудрость ста школ, неустанно учимся и размышляем лишь ради того, чтобы в роковой миг подсознание помогло нам принять... — Гу Чжао на секунду запнулся, подбирая подходящее выражение, а затем усмехнулся, вспомнив недавние труды брата: —...взвешенное решение.
Выслушав старшего сына, Гу Минь с улыбкой добавил:
— А если ты захочешь спросить, почему нельзя сперва все досконально обдумать, а уже потом действовать... Что ж, твое нынешнее состояние — лучший ответ.
Гу Янь представил, как нелепо выглядит со своими бесконечными метаниями и опасениями, и вопреки себе усмехнулся:
— Ежели бы каждый правитель или чиновник изводил себя подобными страхами, в государстве никто так и не решился бы приступить к настоящим делам.
— Вот именно, Сяньчжи, — мягко наставлял Гу Минь. — Верь в то воспитание и знания, что ты получил. Когда ты принимал решение, твой разум уже взвесил все риски, пусть сам ты того и не заметил. Мы воспитывали тебя как благородного мужа именно для того, чтобы в решающий час ты не совершил поступка, последствия которого не сможешь вынести. Не нужно обесценивать собственный труд и проделанный путь.
— Я вовсе не пытаюсь обесценить свои труды, — Гу Янь слегка поджал губы. — Должно быть... мне просто требовалось услышать подтверждение со стороны.
— Отец понимает, — Гу Минь с улыбкой покачал головой. — Тебе бы не помешало проехать по соседним царствам да послушать, как тебя славит тамошний люд!
Младшие сородичи из рода Гу, возвращаясь из странствий по шести царствам, в один голос рассказывали: стоит простолюдинам прознать, что перед ними выходцы из Цинь по фамилии Гу, как они тут же обступали их толпой и наперебой расспрашивали о Гу Яне. А уж сколько хвалебных речей при этом проливалось — славившиеся скромностью члены клана Гу буквально сгорали от смущения.
Бумага, облегчившая обучение грамоте, повсеместно внедряемые передовые методы земледелия и, разумеется, театральные постановки, восхвалявшие циньского правителя и его премьер-министра — все это снискало Гу Яню, Гу Сяньчжи, безграничную любовь в сердцах жителей Шести царств. А уж его строгий наказ армии Цинь не чинить произвола и не грабить мирное население и вовсе превратил его имя в символ спасения.
— Уж не называют ли они меня «прислужником свирепого Цинь»? — шутливо отозвался Гу Янь. На самом деле он смутно представлял свое реноме за пределами страны, но, зная дурную славу Цинь, особых иллюзий не питал.
— Изъяви ты желание приехать в любое из царств — их сановники сами сочтут за честь стать твоими прислужниками! — с горячим недовольством возразил Гу Чжао. В его глазах младший брат был сошедшим на землю небожителем, и слышать подобное самоуничижение он категорически отказывался. Даже из уст самого Гу Яня!
Глядя, как сыновья перешучиваются, будто в детские годы споря из-за пустяков, Гу Минь добродушно улыбался.
Гу Янь от природы отличался твердым характером, и теплые наставления близких мгновенно развеяли тучи в его душе. Отец и брат правы: ему стоит больше доверять самому себе.
— А-Си, ты что там делаешь? — внезапно окликнул кого-то у порога Гу Минь.
Гу Чжао повернул голову и едким смешком покачал головой: этот сорванец Гу Си прилип к дверному косяку и с любопытством выглядывал из-за него, пытаясь рассмотреть, что происходит в горнице.
— Раз уж пришел, чего прячешься? — окликнул его отец. — Войди и поприветствуй дедушку и дядю!
Поняв, что укрытие раскрыто, Гу Си неторопливо переступил порог. Чинно отвесив поклоны трем старшим, он смущенно признался, зачем пришел: оказывается, он искал своего дядю. Пренебрегши строгостью отца и деда, мальчишка подбежал к Гу Яню, припал к его уху и шепотом сообщил, что наконец вывел идеальную форму для куска мыла.
Гу Янь ласково погладил племянника по макушке и улыбнулся:
— А-Си умница! Коли так, расскажи дедушке и отцу о нашем новом изобретении.
Под заинтригованными взглядами Гу Миня и Гу Чжао мальчик бойко изложил, как вчера вместе с дядей они варили мыло, и в деталях поделился своими наблюдениями:
— Си подумал: когда мыло намокает, его становится трудно удержать, оно постоянно выскальзывает из рук, — увлеченно размахивал руками Гу Си. — Круглое или квадратное — все не то! Если по бокам нет упора, кусок неизбежно выскользнет. Вот я и решил: лучше всего делать брусок утолщенным по краям и зауженным посередине, чтобы удобнее ложился в ладонь!
Слушая, с каким знанием дела сын рассуждает о мыловарении, Гу Чжао почувствовал, как у него заломило в висках. Он положил немало сил, дабы выпестовать из мальчика достойного наследника древнего аристократического рода, а тут младший брат не пробыл дома и трех дней, как уже сбил пацана с пути истинного! Какое уж тут изучение астрономии да наследование клановых традиций? От этой мысли Гу Чжао не удержался и бросил на Гу Яня сокрушительный взгляд.
Хотя Гу Янь ощутил спиной повеявший холодок, увидеть выражение лица брата он не мог из-за слепоты, а потому счел за лучшее сделать вид, будто ничего не замечает. В конце концов, брат лишь ворчит про себя, но препятствовать занятиям сына с дядей не станет.
Гу Си, разумеется, и не подозревал о тяжких душевных терзаниях отца. Горящими глазами глядя на деда, он взахлеб выкладывал все свои догадки и соображения. Гу Минь, нимало не беспокоясь о чувствах старшего сына, искренне потешался над внуком и в итоге задорно расхохотался.
— Замечательно, просто замечательно! — хлопая в ладоши, похвалил он мальчика. — А-Си у нас наделен великим талантом! В твои годы твой дядя был точь-в-точь таким же!
— Отец... — Гу Чжао прижал ладонь к лбу и тяжко вздохнул. — Если вы продолжите хвалить его в том же духе, он через пару дней и вовсе невесть во что углубится!
В те времена было не принято столь щедро осыпать похвалами младшее поколение. Считалось, что лишь постоянная строгость и ежедневное самосовершенствование способны взрастить из ребенка достойного человека.