* * *
Глава 111. Заметки Чжан Цана: наблюдения за учителем
* * *
1
Чжан Цан вскоре заметил, что жизнь его наставника, Гу Яня, подчинена строгому, раз и навсегда заведённому распорядку.
Едва наступал час Дракона, Гу Янь неизменно оказывался в саду под раскидистой ивой. Рядом с ним восседал слуга Ханнь Ту и читал вслух: когда «Речи царств», когда хроники «Чуньцю», а иной раз — философские притчи «Чжуан-цзы». Впрочем, куда чаще Ханнь Ту просто пересказывал господину незамысловатые городские байки да сутолоку людских сплетен. Если в тот день наставник чувствовал себя хорошо и пребывал в добром расположении духа, он набрасывал несколько строк изящных стихов с весьма необычным слогом и велел Ханнь Ту отослать их во дворец, прямо в руки правителю. Чжан Цан втайне подозревал, что к классическим канонам его учитель на самом деле абсолютно равнодушен.
В час Змеи наступало время утренней трапезы. Стоило в доме появиться такому земному блаженству, как обжаренный в масле соевый творог, и Гу Янь терял всякий интерес к мясным соусам — разве что кухарка решалась подать золотистые мясные тефтели.
В час Лошади наставник непременно отправлялся спать. Точное время отдыха зависело от объёма государственных дел, но, как бы поздно он ни прилёг, просыпался Гу Янь аккурат к исходу часа Овцы. В этот час он обычно пребывал в дурном настроении, и попадаться ему на глаза в такую пору категорически не следовало. Чжан Цан, к слову, пришёл к выводу, что его учитель питает к сну поистине безграничную любовь: не будь у того работы, предавайся он лености, провёл бы в постели весь день напролёт. Чжан Цан искренне полагал, что подобная праздность вредна для здравия.
В час Обезьяны Гу Янь принимался за государственные бумаги. По правде говоря, львиную долю прошений и докладов предварительно разбирали подчинённые; наставнику оставалось лишь лениво выводить утвердительные кружки на свитках, требующих окончательного решения. Изредка случались и досадные неприятности: например, судебный арбитр Ли Сы присылал какие-нибудь совершенно несуразные бумаги. Тогда Гу Янь со вздохом выводил на полях свои замечания и отправлял свитки на царское усмотрение. Подобные труды затягивались порой до часа Собаки, и где-то в середине этого срока наставник уделял время вечерней трапезе.
И лишь с наступлением часа Свиньи он удалялся в свои покои на ночной покой.
Разумеется, в дни утренних аудиенций или когда в столице вспыхивали государственные неурядицы, весь этот чинный порядок рушился до основания. Тогда наставник весь день без отдыха проводил в ведомстве или в уединённом кабинете, а порой уходил во дворец — и пропадал там до самой ночи.
2
Ещё Чжан Цан подметил удивительную вещь: его учитель совершенно не ведал цен на драгоценности и изысканные вещицы, да и к строгостям дворянского этикета относился с изрядным прохладцем. Но вот к стоимости зерна он проявлял чуткость поистине поразительную.
Как-то раз Гу Янь невзначай обронил:
— А-Цан, ты, никак, сменил нефритовую подвеску?
— Верно, учитель, — кивнул Чжан Цан.
— Звук у неё глухой, нечистый, — мягко промолвил наставник, вертя в пальцах дивную безделушку из прозрачного стекла — подарок самого царя. — Скажи Юэ Я, пусть сходит в кладовую и подберёт тебе нечто получше.
— Учитель, — смутился Чжан Цан, — моё скромное положение не позволяет носить столь драгоценный камень.
Большая часть нефрита в сокровищнице Гу Яня относилась к высшему куньлуньскому сорту, тогда как Чжан Цану по рангу полагался лишь простой сиуский нефрит. Нарушать ритуал было немыслимо.
— Носить это в стенах собственного дома — малый грех, никакого вреда в том нет, — спокойно отмахнулся Гу Янь.
В итоге Чжан Цан принял отменный нефрит, но выходить с ним в свет так и не дерзнул. Наставник вовсе не считался с условностями ритуала, хотя Чжан Цану довелось слышать, будто в юности Гу Янь обучался у самых притороченных учителей словесности и обрядов, и те не могли сыскать у него ни единой изъянины. Чжан Цан впервые поймал себя на мысли, что это сам правитель сбил его учителя с пути истинного.
А в другой раз они с Гу Янем услышали, как кухарка на кухне толкует о ценах на хлеб и зерно. Чжан Цан наглядно увидел, как лицо наставника просияло от искренней радости: видать, стоимость жита улеглась аккурат в те пределы, на которые тот рассчитывал. Гу Янь даже заметил вслух, что именно такая цена наиболее посильна для простого люда. Чжан Цан лишь дался диву: как можно, едва услышав стоимость меры зерна, мгновенно прикинуть в уме и размер налоговых сборов, и достаток каждой крестьянской семьи?
3
Чжан Цану казалось, что у его учителя нет абсолютно никаких увлечений.
Оно и понятно: у незрячего человека выбор забав невелик. Однако Гу Янь ни разу в жизни не показывал, будто слепота причиняет ему хоть какие-то стеснения. Стало быть, и праздным досугом он должен был бы себя тешить?
— А-Цан, мне не следует открывать кому бы то ни было свои пристрастия, — ответил наставник, когда ученик решился задать этот вопрос. — Тысячи глаз смотрят на меня, ища способа выслужиться. Стоит мне явить слабость к какой-то вещице, как в эту щель тут же устремятся угодники. А это обернётся лишь лишней тяготой для народа, подвластного этим чиновникам. В том нет ничего доброго.
— Ученик принял ваше наставление, — склонил голову Чжан Цан.
Речь наставника звучала разумно, но Чжан Цан продолжал верить, что в душе Гу Яня таится отдушина. Не может ведь жизнь быть настолько сухой и беспросветной?
Принявшись за поиски, ученик перебрал множество диковинных вещиц, надеясь порадовать учителя, но тот оставался абсолютно хладнокровен.
— Учитель, взгляните! Волосы этой куклы сплетены из настоящего человеческого волоса, до них невероятно приятно касаться. И суставы у неё гнутся, совсем как живые.
— Эта забава скорее под стать дитяти. Я некогда покупал похожую для А-Си, — с улыбкой отозвался Гу Янь, отложив игрушку на циновку. — Не думал, А-Цан, что ты в столь почтенных годах увлечёшься детскими забавами.
«Учитель, да вовсе я этим не увлекаюсь!» — мысленно возопил Чжан Цан.
В другой раз он раздобыл древний партитурный свиток.
— Наставник, я отыскал древний музыкальный канон. Вы могли бы повелеть придворным музыкантам сыграть эту песнь.
— Запись слишком затейлива, — Гу Янь слегка прикоснулся слепыми пальцами к шёлку с нотами. — Едва ли она приживётся среди людей. Я немного упрощу эти знаки и передам музыкантам — пусть проверят, станет ли учение проще.
И старый сложный канон превратился в понятную краткую нотную запись-цзианьцзы.
«Учитель, я принёс вам эту вещь не для того, чтобы прибавить вам трудов!» — с тоской подумал ученик.
После нескольких попыток Чжан Цан, встреченный неизменной мягкой улыбкой наставника, наконец отступился.
Однако позже, перебирая свитки в кабинете, Чжан Цан наткнулся на краешке стола на крошечный домик, небрежно сложенный из счётных палочек. Тот, кто строил его, явно не прикладывал ни старания, ни усердия: из-за разной длины бамбуковых брусков постройка выходила несуразной и кособокой. Но при виде этого неказистого домика Чжан Цан вдруг вздохнул с облегчением и тепло улыбнулся.
* * *
Избранные письма Гу Яня к отцу и старшему брату
* * *
Письмо первое. Почтительно родимому батюшке
«Высокопочитаемый батюшка!
Молю простить вашего сына за то, что долго не подавал о себе вестей — государственные дела затянули меня так, что не выкроить и свободной минутки. Вы всегда желали, чтобы я устремлял помыслы к великим свершениям. Ваш сын шагает ныне по этому тяжкому, но исполненному смысла пути, и вы, полагаю, поймёте меня. Здоровье моё крепко, каждое утро я отдаю время телесным упражнениям, аппетит мой добр, о чём и прошу вас с матушкой не беспокоиться. В усадьбе Младшего воспитателя пышно расцвели сады: исполняя наказ матушки, я повелел высадить в Сяньяне те же цветы, что росли у нашего родного дома. Их благоухание шибает в грудь, настойчиво возвещая о приближении весны.
Впрочем, при дворе нынче вовсе не так безмятежно, как в весеннем саду — под гладкой водой бурлят тёмные глубины. Ваш выбор оставить службу и удалиться от дел был поистине мудрым: ныне, когда при дворе нет ясности, родичам нашего дома не следует стремиться к чинам. Премьер-министр Люй и царская родня по материнской линии всё ещё сдерживают друг друга, однако Владыка явно вознамерился покончить с этим равновесием.
До вас в провинции наверняка долетали слухи о бурях, что сотрясают Сяньян. Разногласия между правителем и господином Люй растут день от дня. Великий купец Люй уповает на прошлые заслуги и требует воздаяния, но терпение царя не беспредельно. По правде сказать, наивысшую ценность господин Люй представлял тогда, когда возводил Владыку на престол. С той самой минуты он, по сути, уже был обречён.
Сегодня я спросил у Чжан Цана: "Когда наступает лучший миг для воздания за благодеяние?" Ученик ответил: "Когда человек достигнет славы и могущества". Но ваш сын мыслит иначе. Для государя лучший миг сочсться за благо — сразу же в момент его оказания, дабы после не оставалось долгов. Тот, кто держит в руках власть, не смеет позволить личным чувствам туманить разум; даже благодарность правителя обязана иметь предел. Лучшие дни Люй Бувэя остались в той поре, когда он был лишь удачливым торговцем. Ныне же он подобен раздавленному комару, от которого осталась лишь последняя капля крови.
Глядя на падение господина Люй, ваш сын не может не чувствовать печали. Как молвится в старину: "Хитрый заяц сдох — гончих пускают на мясо; вражеское царство пало — верные советники гибнут". С того самого дня, как Владыка взошёл на царство, мой путь к неизбежной опале был предрешён. Всё, что я делаю ныне — лишь попытка отсрочить этот миг. Но время моё сочтено: я подозреваю, что в тот день, когда Поднебесная покорится Цинь, ваш сын станет бесполезен и будет сварен в котле. А потому я жажду успеть сделать как можно больше для простого люда, пока царь всё ещё дарует мне своё доверие.
Взирая на свитки истории, мы видим: пусть даже правитель Хуэйвэнь-ван питал лютую ненависть к правителю Шан Яну и приказал казнить его, он не отменил ни единого из его законов. И нам остаётся лишь дивиться мудрости циньских владык, что не стали рушить благоустройство государства лишь из страха перед тенью погибшего слуги.
Ваш сын отдаст все силы, дабы исполнить задуманное. Я ведаю, как болит ваше сердце от мысли, что эта тяжесть сломает меня. Но кабы ваш сын был так слаб, он не сидел бы ныне в Сяньяне, выписывая эти строки. Не вините себя: я пришёл в этот кишащий интригами город не ради возвышения рода. Я пришёл сюда ради идеи и далёкой, почти неисполнимой мечты.
Следование за мечтой всегда требует платы. И даже если этой платой станет жизнь вашего сына, я отдам её без ропота. Молю лишь судьбу, чтобы она помешкала изъять этот долг, дабы я успел завершить начатое.
Перо выпадает из рук, а слёзы застилают взор. В завершение лишь молю богов о здравии и спокойствии для вас и матушки.
Год первый правления Ван Цинь Чжэна. Сяньян, усадьба Младшего воспитателя.
* * *
Письмо второе. Старшему брату
«Дорогой брат!
Доброго тебе здравия. Долго мы не обменивались вестями. Подрос ли наш А-Си? Каково здоровье невестки? Собираетесь ли вы всё ещё со старейшинами обсуждать осеннюю жатву? Ныне, в самый разгар уборки хлебов, ни в коем случае нельзя обременять крестьян дополнительными повинностями. Я всеми силами пытаюсь ослабить ярем трудовых налогов для народа, но дело движется с трудом — продержитесь так ещё несколько лет.
Я уже отправил письмо батюшке — полагаю, он давал тебе его прочесть. У меня всё благополучно, но родителям свойственно тревожиться о младшем сыне. Находясь в Сяньяне, я не могу исполнять сыновний долг лично, а потому прошу тебя: утешай матушку и успокаивай отца. Батюшка в письмах всегда утаивает дурное — я невольно беспокоюсь о доме. Если семье потребуется моя помощь, пиши не колеблясь, дабы я мог хоть так искупить своё отсутствие.
В столице ныне бушуют ветры. Моё место привлекает слишком много завистливых взоров, а потому прошу тебя: усиль охрану наших земель. Впрочем, не тревожься обо мне — Владыка приставил ко мне отборных стражей, так что в Сяньяне я в полной безопасности. А-Си ныне в том возрасте, когда кровь бурлит: не позволяй ему уезжать на коне за пределы селения. Скажи ему, что, когда всё утихнет, я пришлю ему добрый клинок, а пока пусть не шастает где попало.
Дни мои полны трудов, и я, возможно, не смогу писать каждую неделю. Если от меня долго не будет вестей, не тревожьтесь: отсутствие новостей — уже добрая весть.
О дворцовых делах батюшке не обмолвливайся ни словом. Он стар, и лишние заботы о младшем сыне подточат его силы. Я сыскал редких снадобий для укрепления тела и приложил их к письму; если они принесут пользу, напиши — я вышлю ещё.
И от всего сердца благодарю тебя за заботу о нашем роде.
Год третий правления Ван Цинь Чжэна. Ведомство Младшего воспитателя.»