Прибыл он в раннюю зиму; уезжал — такой же ранней зимою.
Пронизывающий морозный ветер сурово шумел в сумерках, на востоке еще не занялся рассвет. За воротами Сяньяна внезапно раздался дробный стук копыт, испугавший вздремнувшего стражника. Хоть Гу Янь и прожил в Сяньяне целый год, поклажи у него почти не водилось — пожалуй, даже меньше, чем в день приезда.
И Гу Янь, и Ин Чжэн прекрасно понимали истинный смысл решения вана Цинь. Правитель сохранил ему лицо, однако в глазах большинства этот отъезд выглядел как опала и изгнание. Появиться на людях при свете дня Гу Янь не мог — гордость не позволяла стерпеть подобный позор.
Главный тракт — широкий и чистый, но хранящий отпечаток глубокой древности. Со времен правителя Сяо-гуна, когда столицу перенесли в Сяньян, эту дорогу за сотню лет, верно, ни разу толком не чинили. Под ногами скользили каменные плиты, тускло отсвечивая в доспехах стражников; колеса повозки глубже и глубже въедались в застарелые колеи, впечатывая свой след в вековую историю государства.
Стена возвышалась совсем рядом, отвесно уходя в поднебесье возле самого экипажа. Гу Янь приподнял занавесь, будто пытаясь прикоснуться к ледяному дыханию этой могущественнейшей из держав.
Скудный, мертвенный лунный свет едва коснулся его слепых глаз — бледный, словно тень забытого прошлого. Гу Янь тихо вздохнул, собираясь вымолвить слово, но так и не произнес ни звука.
Тихий вздох мгновенно растворился в студеном порыве ветра — точно боялся потревожить полусонного стражника или не смел пробудить от дремы древнее царство.
Лютует зимний буран... Снег обещает благодатный урожайный год.
* * *
Вздымая белые снежные брызги, к воротам усадьбы рода Гу прискакал отряд всадников. Взрослый молодой человек во главе их — с благородным, гладким, словно нефрит, лицом, еще не знавшим бороды, и исполненный величественной осанки — ловко соскочил с коня. Он на ходу сбросил соболью шубу. Слуги даже не успели подскочить, чтобы помочь хозяину сойти с седла, и лишь в суматохе подхватили на лету подбитую мехом накидку и плеть.
Управляющий поспешно распахнул калитку и с поклоном произнес:
— Господин вернулся! Просим прощения, что не встретили как должно.
— Пустяки, не стоит поднимать шум, — громко ответил тот.
* * *
«Учение дарует порядок, просвещение превыше всего! Вместе с учителем...»
«Ван и хоу, генералы и министры — разве породистость дарует им власть?!»
— А-а-а!..
Гу Янь внезапно очнулся. Рука сама собой, натренированным привычным жестом, метнулась к губам — проверить, не хлынула ли кровь, пока он был без памяти.
За окном бушевала метель, свирепый ветер трепал обледеневшие ветви. Фигурные оконные решетки были плотно обтянуты белым шелком и бумагой, чтобы пронизывающий холод не проникал в покои. Не ощутив на губах влаги, Гу Янь немного успокоился. Он медленно перевел дыхание, наполняя грудь морозным воздухом, и плавно выдохнул.
После отъезда из Сяньяна он тяжело заболел и так и не смог окончательно оправиться; с тех пор прошло уже несколько лет. Зимою печные каналы под полом жарко топились, отчего в комнате становилось душно, но хрупкое, боящееся стужи тело не позволяло открыть окно для проветривания.
Ночной кошмар сковал члены, не давая двинуться, и он бессильно лежал на ложе.
Рядом лежало подлежащее отправке письмо Ин Чжэну, исписанное частым мелким почерком. Но, судя по угасающим силам самого Гу Яня, юный принц едва ли сможет сполна прислушаться к советам бывшего Тайбао, живущего в глуши гор Цишань. Впрочем, оно и к лучшему: на бумаге не разъяснить и малой доли сути, а не понимая глубоких причин, Ин Чжэн, даже попытавшись воплотить задуманное, лишь переложит всю тяжесть исправления истории на плечи Гу Яня.
Едва затеплился рассвет, за дверью уже замерли слуги с кувшинами горячей воды. Служанки изо дня в день повторяли привычный утренний обряд, ожидая пробуждения господина. Вскоре проснутся отец и мать... А еще со дня на день должен вернуться старший брат. Точного часа никто не знал, поэтому весь дом в последние дни вставал на ноги спозаранку, боясь проглядеть приезд старшего законного сына рода Гу.
Гу Янь глубоко вздохнул и с усилием заставил себя покинуть теплое одеяло.
Справившись с овладевшей им слабостью, он сменил исподнее, с помощью служанок облачился в темно-синее одеяние-шэньи, умылся и накинул тяжелую подбитую мехом накидку. Позволив слуге причесать волосы и повязать их черным шелковым платком, он наконец переступил порог.
— Молодой господин, вы изволили подняться, — с конца крытого перехода спешно подошел юноша с пучком волос на макушке. Поклонившись, он заранее подал руку, чтобы Гу Янь мог на нее опереться.
Гу Янь слегка кивнул. Ханнь Ту прекрасно понял его молчаливый вопрос и без промедления доложил:
— Глава рода еще не поднимался, госпожа совершает утреннее омовение, а молодой хозяин вернулся сегодня на рассвете.
Старший брат прискакал на коне еще до восхода, но, видя, как рано, повелел слугам не тревожить родителей и брата, а сам удалился в кабинет за книги.
Раз время еще не пришло, Гу Янь отослал Ханнь Ту по делам, а сам направился к кабинету.
В руке он сжимал резной посох Совы из черного дерева — скорее изящное украшение, чем настоящую опору.
Из-за дверей доносилось тихое дыхание. Оно принадлежало, разумеется, старшему брату. В детстве они были близки, но по мере того как Гу Янь подрастал, брат ушел на военную службу. С тех пор прошло пять лет, и Гу Янь поймал себя на мысли, что смутно представляет, как вести себя с родным человеком.
— А-Янь? — сидящий в комнате не испытывал никаких стеснений. Заметив мнущегося у порога юношу, он с ходу догадался: — Это ты, А-Янь? Что же не проходишь?
Гу Яню ничего не оставалось, как переступить порог. Повесив посох Совы на локоть, он чинно поклонился. Сидевший ответил легким движением, посчитав ритуал исполненным, после чего раздался его веселый, беззаботный голос:
— Садись скорее! Я даже в армии слышал о твоих делах.
Гу Янь лишь криво ухмыльнулся, гадая, какое именно из его «похождений» дошло до военных лагерей.
— А бумага твоя — вещь воистину чудесная! Донесения стали куда легче и проще, — Гу Чжао, судя по всему, совершенно одичал в войсках, окончательно плюнув на аристократическую спесь. Говорил он прямо и размашисто. Не дождавшись ответа, он с досадой добавил: — Не видались с тобой несколько лет, совсем чужими стали...
Слова вырвались у него сгоряча. На самом деле несколько лет назад Гу Чжао приезжал домой — на собственную свадьбу. Но Гу Янь тогда находился в Сяньяне и прибыть не сумел. К тому же госпожа Ми, беспокоясь о его слабом здоровье, решила уберечь сына от изнурительного пути и даже не стала посылать известия.
Так они и не виделись долгие годы.
— Это у Яня тело слабое, вот и заставил брата беспокоиться, — с улыбкой качнул головой Гу Янь, уклоняясь от темы. — А вот А-Си растет бойким малым, вылитый отец.
А-Си был сыном Гу Чжао. Женившись на госпоже Чжао из соседнего уезда, Гу Чжао спустя пару дней вновь уехал в армию, оставив молодую жену в родовом имении.
Когда Гу Янь вернулся из Сяньяна, его уже встречал смышленый племянник, воспитанием которого Гу Янь и занялся.
— О как? — Гу Чжао, еще не успевший повидать сына, сразу оживился и принялся расспрашивать подробнее.
К моменту, когда пришло время засвидетельствовать почтение родителям, от прежней натянутости между братьями не осталось и следа.
После традиционных утренних приветствий старший брат неизбежно вернулся к утреннему случаю:
— В детстве А-Янь вечно не хотел вставать поутру, выдумывал сотни предлогов, лишь бы отлынить от стрельбы и управления колесницей! А нынче смотрю — совсем взрослый стал.
Он добродушно подшучивал, совершенно не замечая предостерегающих взглядов собственной супруги. С тех пор как Гу Янь ослеп, стрельбу и езду в доме старались вовсе не упоминать, но вернувшийся с войны Гу Чжао ляпнул не подумав.
Госпожа Ми с досадой качнула головой. Вот почему в роду все твердили о великом таланте младшего сына — старший был уж больно непутев! Тихо усмехнувшись, она промолвила:
— А-Янь склонен к глубоким раздумьям и не любит всю эту воинскую забаву. А ты, Цзымин, совсем сдурел со своими военными походами, даже домой заглянуть некогда! А-Си вырос лишь благодаря заботам младшего брата. Вместо того чтобы поблагодарить, ты еще и насмехаешься над ним.
Маленький А-Си, сидевший рядом с Гу Янем, пухлой ручонкой потянул дядю за подол одеяния. Гу Янь ласково накрыл его ладошку и повернул к нему свои незрячие глаза:
— Если сам не видел и не слышал, как следует поступать?
— Коли своими глазами не видел и ушами не слышал — не смей делать выводов! А коль видел и слышал — суди сам! — на одном дыхании отчеканил мальчуган.
— И видел ли ты, чтобы дядя ленился вставать по утрам? — с улыбкой спросил Гу Янь.
— Не видел...
Очевидно, что дяде, обучавшему его изо дня в день, малыш доверял куда больше, чем отцу, которого видовал впервые в жизни. Он без колебаний повторил заученные правила.
Впрочем, тут же с сомнением покосился на деда с отцом и добавил:
— Но если я не видел, это еще не значит, что дядя не спал до самого полудня!
Мальчик привык приходить к дяде только после утренней трапезы.
— Думай — и сможешь рассуждать; рассуждай — и постигнешь суть; постигнешь суть — пройдешь дальний путь, — сдался Гу Янь, поняв, что сбежать от шуток с помощью племянника не удастся. — А-Си у нас великий мудрец.
— Сколь же тебе лет, А-Янь, а все хитришь, точно дитя! — Гу Чжао, поболтав с женой, сгреб подбежавшего сына и любя хлопнул его по затылку. — Не успел похвалить, а ты опять за свое! Ну и какая знатная дева позарится на такого мальчишку?
Глава семейства, Гу Минь, хранил молчание, зато госпожа Ми нахмурилась:
— Цзымин!
Она действительно призвала старшего сына, чтобы совместно подобрать невесту младшему, но совсем забыла, что в военной службе тот утратил всю аристократическую утонченность и говорит прямее некуда.
Впрочем, Гу Чжао просто сболтнул не подумав, а Гу Янь, безгранично доверявший родне, и не заподозрил скрытого подвоха.
Окрик матери в адрес брата не укрылся от ушей Гу Яня. Он прекрасно понимал чувства близких: слепой и недужный — даже самый захудалый знатный род не захочет отдавать за него свою благородную дочь.
Гу Янь лишь мягко улыбнулся:
— Матушка, не сердитесь. Я ведь еще совсем юн, к чему такая спешка?
— А-Янь, тебе уже пошел шестнадцатый год, самое время выбирать невесту! Или у тебя уже есть кто на уме, да ты скрываешь от семьи? — изумился брат.
Гу Янь мысленно сосчитал: шестнадцать лет по номинальному счету — и впрямь ведь еще совсем сопляк!
— Никого у меня нет, — ответил он. — Просто пока не думаю о браке, да и время еще не пришло.
— Мужчине ростом в шесть чи и пять цуней уже дозволено вступать в брак, а ты вымахал во все семь чи! С чего вдруг рано? — возразил брат.
Свадебные обряды у знати длились годами: даже после выполнения всех ритуалов и помолвки выжидали благоприятного часа, который мог наступить лишь через несколько лет. Так что о браке Гу Яня заговорили ничуть не рановременно.
К тому же, по законам царства Цинь, уклонение от брака в установленном возрасте каралось штрафом — доспехами.
Гу Янь знал законы, но в глубине души упорно считал себя слишком молодым. В обычно остром уме юноши наступило редкое замешательство.
То ли оттого, что он оставался единственным неженатым мужчиной в доме, тема брака гуляла от брата к невестке, от невестки к матери. Гу Янь беспомощно обернулся ослепшими глазами к отцу, надеясь на защиту, но тот соизволил счесть себя невидимым и проигнорировал сына.
Не имея возможности видеть выражения их лиц, Гу Янь от досады сжал шелковый рукав. Когда родня наконец исчерпала домыслы и обратилась к нему за окончательным ответом, он ровно проговорил:
— Великое дело не завершено — не смею помышлять о семье.
* * *
— Принц Чжэн, вам письмо из гор Цишань.
Слуга, держа в руках поднос с надушенным конвертом, быстро миновал галерею и опустился на колени у дверей кабинета. Каждый месяц в один и тот же день из Цишани приходила весточка. Поговаривали, ее отправлял бывший Тайбао принца.
Слуга не понимал — да и не его это ума дело, — зачем чиновнику, столько лет назад сложившему полномочия, так печься об учебе принца. Великие таланты принца Чжэня восхвалял сам царь Чжаосян-ван, предрекая ему трон Цинь! Слуга полагал, что бывший Шаобао просто ищет расположения принца, надеясь со временем вернуться в Сяньян. Слугам при дворе не привыкать к подобным ухищрениям.
— Войди, — отозвался хозяин из глубины покоев.
Служанка отворила резную дверь. Слуга протолкнул поднос по полу и, глубоко поклонившись, на коленях отступил прочь.
Вскрыть послание Ин Чжэну удалось лишь глухой ночью. Мерцающие свечи заливали комнату ярким светом. После того как его отец, Цзинь Цзычу, взошел на престол, положение принца резко возвысилось, а скромная, полубедная жизнь в академических стенах осталась в далеком прошлом.
Костяным ножичком распечатав конверт, Ин Чжэн увидел знакомый, уверенный и чеканный почерк.
«Приветствую вас. В здравии ли принц Чжэн? Ныне могущественное царство Цинь истощено, а народ терпит лишения. Если принц вознамерился расширять пределы государства и укреплять военную мощь, у меня есть замысел по упрощению ремесла. Не дерзая таить эти знания в неведении, излагаю их вам...»
Пропустив вежливые приветствия, Ин Чжэн привычным движением перевернул листы. На последнем, как он и ожидал, находились чертежи.
С тех пор как Ин Чжэн обмолвился учителю о нужде в военных машинах, Гу Янь время от времени присылал ему странные рисунки. Стоило передать их циньским моизтам, как те пришли в дикий восторг и принялись разрабатывать точные схемы. Нынче любой ремесленник мог по этим чертежам воссоздать сложнейшие орудия.
Погрязнув в государственных делах, Ин Чжэн редко вчитывался в теоретические выкладки учителя: едва убедившись в ценности замысла, он сразу отдавал бумаги на исполнение своим моизтам. Он верил, что вскоре встретится с учителем лично и обсудит все подробности. Вникать же в тонкости механики правителю не подобало — достаточно было знать, что устройство работает.