Поднебесная наконец объединилась под одной властью. Ин Чжэн, не скрывая ликования, щедрым жестом повелел устроить грандиозные празднества, которые должны были длиться целых семь дней. Впрочем, прежде чем погрузиться в торжества, ему надлежало созвать первое в истории единой державы заседание Внешнего двора.
Хотя этот день имел историческое значение, для опытных сановников сама церемония не содержала особых неожиданностей. В благоприятный час придворные согласно рангам выстроились на просторной площади перед воротами Гаомэнь. По обе стороны по традиции возвышались девять терновников и три шиповника. Гу Янь, возглавлявший верховную триаду государственных мужей, замер перед тремя деревьями. Следом за ним стояли великий маршал Вэй Ляо и только что вступивший в должность великого цензора Ли Сы. Место министра наказаний — тинвэй — занял Хань Фэй, а перед главами ведомств вышагивал Люй Бувэй, занимая позицию правого министра.
За их спинами разместились чиновники различных ведомств — каждый у соответствующего терновника. Напротив выстроились обладатели знатных титулов, не имевшие государственных должностей, — среди них преобладали представители покоренной аристократии шести царств. Разумеется, предложенная Ли Сы система уже давала плоды: через пару поколений от былого величия этих родов не останется и следа, а их титулы угаснут.
Ещё дальше, за знатью и чиновниками уездов и волостей, стояли представители простого народа и правители округов. Впрочем, последних поместили ближе к центру, сразу за триадой высших сановников, подчёркивая тем самым глубокое уважение двора к нуждам провинций и трудам земледельцев.
Ин Чжэн восседал на возвышении у ворот Гаомэнь. Его голос, разносившийся над площадью, чеканил слова торжественной молитвы к предкам. Гу Янь в такт сменяющимся ритуальным мелодиям склонялся в поклоне, увлекая за собой всех присутствующих, дабы восторженно восславить государя, покорившего Поднебесную.
Слова прошения — «Опираясь на величие предков, подняли мы праведное войско, дабы карать тиранию... Шестеро владык пали, четыре моря слились воедино. Отныне земля едина, и да пребудет эта власть в веках!» — малым разом нарушали дух ритуальной смиренности. Гу Янь предпочёл «не услышать» этой горделивой дерзости, дабы не омрачать правителю момент торжества.
К тому же он прекрасно понимал: Ин Чжэн не станет прямо сейчас, на глазах у всех, объявлять о смене своего титула. Натуре молодого правителя требовалось иное. Подобный шаг, призванный явить миру непревзойдённые заслуги, не мог исходить от него самого — даже на высший титул требовалось нижайшее прошение от верных слуг.
Заботливый Гу Янь заранее условился с Ли Сы, чтобы тот поднял этот вопрос до того, как окончится Великое собрание.
Когда церемония уже подходила к концу, Ли Сы шагнул вперёд и, склонившись в глубоком поклоне, произнёс заранее приготовленную речь:
— Ваше величество, вы совершили подвиг, не имеющий равных в истории. Ваша доблесть превзошла трёх властителей-хуан, а добродетель посрамила пять древних императоров-ди. Если не изменить ваш титул ныне, как явить миру ваше величие и заставить народ преклониться перед истинной властью?
Слова эти прозвучали громким аккордом, вызвавшим невольное изумление аудитории. Однако жесткий регламент торжественного собрания запрещал чиновникам шептаться или выражать эмоции. Именно поэтому Гу Янь и выбрал Великий двор для этой инициативы. На юге ещё не утихли волнения, земли южных варваров-юэ таили опасность, да и недавняя капитуляция царства Ци казалась шаткой. Вынеси они этот вопрос в Малом пиршественном дворе или во Внутреннем дворе, неизвестно, сколько бы нашлось недовольных среди старой знати.
Здесь же никто не смел вымолвить ни слова наперекор, а верховные сановники беззаветно поддерживали циньского правителя. Оглашение нового титула во время священного ритуала окроплялось благословением Неба и Земли, закрывая рот любым хулителям на официальном уровне. А тайные шепотки Гу Янь в расчёт не брал.
Ин Чжэн, не ожидавший столь стремительного поворота событий, с невольным изумлением воззрился на Гу Яня, пытаясь уловить в его взгляде подсказку.
Гу Янь спокойным, исполненным достоинства жестом совершил поклон и заговорил:
— Деяния вашего величества затмевают славу древних правителей. От сотворения мира не бывало государя, вершившего столь великие дела. Даже повелители дома Чжоу владели лишь малой толикой земель, раздав остальное удельным князьям. Ваше же величество простирает владения от бескрайних вод восточного моря Цзилу до снежных вершин Куньлуня, от дремучих лесов южных варваров до суровых северных хребтов Иньшаня. Сие есть подвиг, коему не было равных в прошлом и вряд ли сыщется в будущем! А посему дерзаю предложить: дабы ознаменовать начало новой эры, надлежит утвердить и новый, священный титул.
Ощущая на себе потрясённые взгляды собравшихся, Гу Янь продолжал чётко и уверенно:
— Великий цензор справедливо напомнил древнее предание: «В старину были Владыка Неба, Владыка Земли и Владыка Человечества — Тай-хуан, и последний был почитаем превыше всех». Однако я считаю, что несокрушимые заслуги требуют совершенно нового слова. Отбросим «Тай», удержим «Хуан» и соединим его с «Ди». Отныне ваш титул — «Хуанди», Священный Император!
Он возвёл своего государя на престол, недостижимый для смертных, но не остановился на этом:
— Что же касается наречения... Сие есть начало династии, которая пребудет в Поднебесной мириады лет. А посему первоначальный титул ваш — Шихуанди, Первый Священный Император!
Гу Янь чуть заметно улыбнулся, встретившись взглядом с Ин Чжэном. В его глазах читался немой вопрос:
«Как тебе мой подарок?»
Ин Чжэн сжимал рукоять царского меча, стоя перед алтарём. Внезапный порыв ветра взметнул священные стяги, оглушительно захлопавшие на ветру. И в этом шуме правитель вдруг улыбнулся, мысленно отвечая:
«Этот дар Я принял».
Он знал, что рано или поздно назовёт себя Первым Императором, но принять этот титул под гласный восторженный ропот тысяч подданных, слыша, как тебя возносят на вершину мира... Чувство было непередаваемым. Подарок Гу Яня пришёлся ему по душе.
Разумеется, официальный указ ещё предстоит составить чиновникам министерства чинов, провести через руки верховной триады и лишь затем подать на подпись. Но Гу Янь не сомневался: раз никто не дерзнул подать голос против сейчас, то в Малом пиршественном дворе у них тем более не найдётся причин для возражений.
Стоило Гу Яню смолкнуть, как за его спиной пробежал едва слышный ропот, мгновенно сменившийся мертвой тишиной. Все решили промолчать. Даже аристократы павших царств, только что готовые прожечь взглядом спину премьер-министра, покорно склонили головы, смирившись с неизбежным.
— Олицетворяя волю своих подданных, нижайше молю ваше величество воспринять престол Императора и умилостивить наши верноподданнические сердца, — добавил Гу Янь, когда пауза затянулась.
Ин Чжэн, стоя у алтаря, произнёс с подобающей монарху скромностью:
— Совершённое нами не даёт права на столь высокую честь. Хотя войны утихли, народ ещё не вкусил полного покоя и достатка. Боюсь, мои добродетели не соответствуют столь великому имени, и похвалы премьер-министра лишь смущают меня.
Сие разыгрывалось строго по канону — ритуал требовал от государя троекратного отречения.
Гу Янь, не медля, выступил с новыми убедительными доводами. Он не стал прибегать к пышным метафорам, а вместо этого привёл сухие, но неопровержимые цифры: урожайность зерна, рост казны, количество населения.
— В первый год вашего правления население Цинь не достигало и трёх миллионов, а во всех соседних землях едва насчитывалось тридцать миллионов душ. За десять лет кровопролитных войн неисчислимое множество воинов пало на полях сражений, однако ныне число жителей Поднебесной возросло более чем втрое! Прежде десятина земли давала лишь полтора шана зерна, а сегодня, будь то засуха или изобильный год, стабильно собирают по четыре шана. Государство процветает, а народ богатеет без увеличения податей! Десять лет назад из десяти младенцев выживал едва ли один, ныне же лишь один из десяти погибает в раннем возрасте!
Он ровным голосом, пункт за пунктом, подводил итог прошедшего десятилетия. Каждая названная им цифра отзывалась глухим трепетом в сердцах чиновников, знати и простых общинников. Гу Янь говорил это не только для Ин Чжэна — эти данные предназначались тем, кто не ведал о масштабах свершившихся перемен: старейшинам, простым людям и разжалованным дворянам шести царств.
Только показав им плоды циньского правления, можно было внушить им искренний трепет и преданность. Ибо если у человека есть сытный обед и тёплая одежда, станет ли он с тоской вспоминать прежних владык, гнувших его в батрацком ярме?
Чиновники из министерства внутренних дел, собравшие эти сведения, горделиво переглядывались с коллегами. Они не просто вели учёт — девять из десяти этих людей начинали свой путь мелкими писарями рядом с Гу Янем, плечом к плечу возводя здание новой державы. Восьмая доля всех названных успехов принадлежала их неустанному труду.
Слушая эти цифры, Ин Чжэн невольно просиял. Он, безусловно, владел обстановкой в стране — Гу Янь ежемесячно представлял ему подробнейшие отчёты о доходах и расходах. Ещё со времён Шан и Чжоу существовало правило соизмерять расходы с доходами, а усилиями Гу Яня и докторов Императорской академии эта система превратилась в чёткий финансовый механизм, планирующий бюджет на десятилетия вперёд. Местные владения регулярно отчитывались перед центром — эта система строгой отчётности прочно вошла в обиход.
Но одно дело — разглядывать сухие знаки на бамбуковых дощечках, отмечая колебания показателей, и совсем другое — услышать цельную картину, представленную перед лицом всей Поднебесной.
Под прикрытием этих неопровержимых доказательств Ин Чжэн наконец снизошёл до согласия:
— В таком случае пусть премьер-министр составит официальное прошение. Когда я обращусь к предкам в родовом храме, титул будет изменён, дабы явить миру милость Небес.
Гу Янь склонился в поклоне. На этот раз многие из стоящих за его спиной преклонили колени уже не из страха, а по велению сердца. Некоторые старейшины и представители простых общин даже не скрывали слёз. Слова премьер-министра касались самого дорогого — их собственной жизни. Они на себе ощутили благоденствие, принесённое властью Цинь, и теперь с надеждой смотрели в будущее.
Да, повинности в Цинь были тяжелы, но они шли на возведение дорог, каналов и защитных валов, служивших благу самого народа. На что тут можно было сетовать? Прибыв в столицу, они своими глазами видели: стены Циньского дворца выглядели скромнее, чем новенькие училища в их родных волостях!
Знай Гу Янь, о чём размышляют старейшины за его спиной, он лишь тяжело вздохнул бы. Дворцовым постройкам Цинь перевалило за сотню лет, и обветшание штукатурки было неизбежно. Сельские же училища возводились в последние пять лет — их стены белили известью и украшали киноварью, отчего они действительно выглядели ярче древнего камня и уплотненной глины. Сравнивать вековые царские покои с новенькими уездными зданиями было немного несправедливо.
К тому же Ин Чжэн отказался от мысли строить новые дворцы для пленённых наложниц павших правителей. Все его помыслы были заняты экономией средств для будущих походов на Западные земли. Даже если он не дойдёт до далекого Рима, то покорение племен юэчжи и цянов вполне могло утолить его ратный пыл.
Видя, что правитель не намерен расточительно тратить казну на пышные стройки, Гу Янь не стал настаивать. В итоге дворцовый комплекс Цинь, сохраняя грозное величие, выглядел слегка запущенным. Но именно это простолюдины приняли за величайшую бережливость и заботу о народе, а вернувшись в родные края, разнесли весть о невероятной скромности своего государя.
Пять дней спустя великий астролог-историограф вычел благоприятный день. Взяв составленное Гу Янем прошение, Ин Чжэн в одиночестве переступил порог родового храма дома Ин.
То был сакральный обряд обращения к духам предков, куда не допускались инородцы. У входа на колени пали лишь сородичи царского клана — Гу Яня среди них не было.
Потому он не видел своими глазами, как Ин Чжэн перед ликами предков провозгласил себя Первым Императором — Шихуанди — и впервые нарек себя священным словом «Чжэнь». Когда официальный указ разослали по округам, Гу Янь узнал о случившемся одновременно с обычными жителями Сяньяна.
— Отныне к его величеству надлежит обращаться исключительно «Ваше императорское величество», — произнёс он, передавая свиток Чжан Цану.
— Слушаюсь, — почтенно склонил голову Чжан Цан.