Упрямство, передававшееся в правившей династии из поколения в поколение, помогло Гу Яню всего за год освоить тончайшее искусство находить с владыками общий язык. Правителями двигала вовсе не забота о благе простолюдинов, а выгода — колоссальная, неотклонимая выгода. К примеру, вечное процветание династии.
Гу Янь излагал свои мысли неторопливо и плавно, выстраивая доводы один за другим. В его речи кротость сочеталась с той редкой убедительностью, что заставляла слушателей замереть и проникнуться искренним уважением к его уму. В этом не было никакой мистики или дара свыше — лишь природное обаяние и талант убеждения. В прошлой жизни именно благодаря ему он стал преподавателем, да и в этой судьба — не без иронии — вновь толкнула его на педагогическое поприще.
Гу Янь предлагал начать с малого: с устных историй и сказаний. Пусть подданные соседних царств понемногу узнают о Цинь, о тех преимуществах, что несёт под её эгидой мирная жизнь. Покорность умов достигается исподволь, а завладевший сердцами народа одолеет любых врагов. К тому же нынешние владыки у соседей явно не отличались мудростью — впрочем, как и их предшественники на протяжении нескольких поколений.
На их фоне правители Цинь, начиная с Му-гуна, пусть и отличались несгибаемым нравом, из века в век оставались прозорливыми и сильными. Гу Яню даже не пришлось бы ничего выдумывать: готовых примеров процветания хватало, чтобы склонить образованных мужей со всей Поднебесной искать службы в Сяньяне. Что же до простого люда, то главным препятствием для них оставалась непривычная суровость циньских законов и своенравие местных чиновников.
Служба в циньском приказе требовала недюжинной выдержки, но давала огромную власть в уездах и общинах. Из-за стремительного расширения границ катастрофически не хватало обученных людей. На места нередко назначали наскоро подготовленных служащих, а то и бывших уличных смутьянов. Разумеется, при исполнении законов не обходилось без перегибов и злоупотреблений.
Простолюдины же не отделяли проступки конкретного чинуши от самой системы — свои обиды они переносили на циньские законы. А разгромленным знатным родам уничтоженных царств только того и требовалось: лёгкий толчок — и пошатнётся сама основа государственного порядка.
— Бумага послужит нам верным проводником, — негромко говорил Гу Янь. — Узнав о величии и милосердии Цинь, народ сам распахнёт ворота — это во-первых. Во-вторых, образованные мужи на завоёванных землях постепенно изучат циньские законы и смогут принять уездное управление, когда подойдут наши войска. Своим землякам договориться проще, а значит, и воля государя исполнится без лишней крови. Вот два столпа, на которых воздвигнется династия на тысячи поколений.
Гу Янь не стал входить в мельчайшие подробности дальнейших шагов: он знал, что царь Чжаосян-ван уже взвесил всё в уме. Да и не подданному произносить такие вещи вслух.
Вся эта длинная речь преследовала одну цель — добиться царского соизволения на производство и распространение бумаги. Гу Янь верил: брось он это семя сейчас, и в будущем весь народ пожнёт плоды великого древа цивилизации. Ради этого он был готов рисковать.
И царь действительно улыбнулся, выслушав его:
— Идея славить величие Цинь через песни и пляски весьма любопытна. На то даём согласие.
Стоявший подле писец незамедлительно занёс повеление на бамбуковые планки.
Что же касается производства и продажи бумаги...
— Дозволь Нам ещё поразмыслить над этим, — суховато отмахнулся царь.
На обратном пути Гу Янь велел кучеру не спешить в академию, а покатить в объезд, по просёлочным дорогам среди полей. Покачиваясь на ухабах, он мысленно возвращался к прошедшей аудиенции, разбирая по косточкам каждое слово владыки и реакцию придворных. У него имелась въевшаяся привычка: взвешивать грядущее в одиночестве.
Появление бумаги задевало не только интересы аристократии — оно задевало самую чувствительную струну государева разума, вечно разрываемого между жаждой перемен и стремлением к незыблемости.
Разве царь не видел талантов Гу Яня? Разве не понимал, какую пользу сулит бумага?
Напротив, царь осознавал это лучше любого другого. И именно поэтому испугался.
Первый век нашей эры — примерно через триста лет от текущего дня... Далеко на западе материка, в неизвестной циньцам державе, умелый ремесленник создал устройство, способное значительно облегчить человеческий труд, и поднёс его правителю. Император щедро одарил мастера, а затем велел уничтожить и саму машину, и её чертежи.
Страна та звалась Римом, а императором был Веспасиан — прославленный в веках правитель, наведший порядок в государстве и умевший ценить людей дела.
Неужели Веспасиан не понимал, что машинное производство умножает богатство и несёт процветание?
Он прекрасно всё понимал. Но процветание не было для него первостепенной задачей. Технический шаг вперёд — пусть даже суливший облегчение людского труда — нёс в себе скрытую угрозу.
Кабы бумага служила лишь средством для внедрения нужных мыслей в умы простолюдинов, царь Цинь согласился бы не раздумывая. Увы, Гу Янь знал, сановники знали, а царь знал лучше всех: дешёвый письменный материал несёт с собой куда более глубокие сдвиги.
Смена сословий, требования народа, само направление развития государства — всё это могло измениться из-за одного, казалось бы, бездельного изобретения. И последствия не мог предсказать никто, кроме Гу Яня (да и сам он не до конца представлял масштаб будущего переворота).
Технология всегда означает перемены, а перемены несут риск. А риск для абсолютной власти смертелен.
Заботы такого рода преследовали человечество во все времена. Шарль де Монтескьё сокрушался, что распространение водяных мельниц лишает рабочих хлеба, а Джеймс Ватт, усовершенствовавший паровой двигатель, на склоне лет называл своё изобретение глупостью.
Гу Янь вынужден был признать: он слишком поторопился. Однако момент казался подходящим, и жалеть о содеянном он не собирался.
Из смутных воспоминаний прежней жизни он помнил: с двух с половиной тысяч лет до нашей эры и вплоть до пятого века нашей эры ремёсла и технологии находились в затяжном застое. Правителям не нужны были изменения. Новые знания хороши для властвующих, но "куда пройду я, туда пройдёт и враг".
То же касалось и другого изобретения, о котором помышлял Гу Янь, — ксилографии, печатных досок.
В будущем Римский престол одобрит книгопечатание. Печатный станок начнёт штамповать царские указы, Библию и индульгенции тысячами листов. Но вместе с ними из-под пресса выйдут переводы Священного Писания на простонародные языки и «95 тезисов» Мартина Лютера — всё то, что подрывало власть церкви.
Если враг способен извлечь из новшества больше выгоды, чем ты сам, то от новшества разумнее отказаться.
Музыка же и танцы издавна сопровождали жизнь всех сословий. Измени в песне пару слов — и получишь тот же разящий эффект, что и от бумаги, но без всякого риска. Неудивительно, что царь Ин Цзи выбрал именно этот путь.
Впрочем, Гу Янь понимал, что выбрал не самое удачное время.
Царь Чжаосян-ван был уже стар. Пусть в этой реальности он прожил дольше, чем гласили исторические хроники его памяти, годы брали своё: в нём уже не осталось прежней юношеской отваги и жажды свершений. Услышь сорокалетний Чжаосян-ван предложение Гу Яня — и тот, вероятно, уже возвысился бы до первого министра Цинь, невзирая на знатность и возраст.
Но время ушло. Пред ним сидел владетель, боявшийся любых колебаний в своей державе.
— Государь поступил чересчур... — юный Ин Чжэн выслушал объяснения Учителя и нахмурился. — Это же просто грамотность среди простолюдинов! Если направлять их разум усердно, народ станет лишь преданнее монарху. А что до распространения рукописей — достаточно приказать цензорам строго досматривать каждый свиток. Зачем же отказываться от пищи из страха поперхнуться?
Гу Янь не удержался от лёгкого смешка. Ин Чжэн всегда находил способ вернуть ему уверенность, когда руки опускались. Впрочем, удивляться проницательности человека, которому суждено стать величайшим правителем в истории и первым императором единого Китая, явно не стоило.
— У Учителя ещё остались сомнения? — спросил мальчик, заметив, что Гу Янь молчит.