Гу Янь принёс с собой шашки-триктрак — игральный комплект, который по его просьбе изготовил из стекла Чжан Цан. Разложив круглые прозрачные бусины по аккуратным лункам резной доски, он терпеливо разъяснил правила правителю Цинь и его маленькому сыну, после чего предложил сыграть вместе. В отличие от азартной игры любо или глубокой, требующей изощрённого расчёта вейци, простые и динамичные шашки-триктрак идеально подходили для четырёхлетнего ребёнка.
Очередная партия закончилась поражением Фусу. Малыш упрямо поджал губы и, переводя взгляд с отца на учителя, тихо попросил:
— Отец, учитель... вы не могли бы немного подождать? Я хочу сам всё изучить.
Заметив, что взрослые ходят совсем иначе, мальчик решил всерьёз разобраться в тонкостях игры.
Гу Янь, разумеется, спорить не стал. Ин Чжэн и сам намеревался обсудить с ним важные дела, а потому с лёгкостью предоставил сына самому себе.
— Ван-шан, вы сами не свой, — произнёс Гу Янь, садясь напротив правителя. На его губах играла мягкая улыбка. — Что-то тревожит вас?
Поводов для беспокойства о войсках не было: ведомости с фронта приходили исключительно добрые, да и во внутренних делах государства сбоев не наблюдалось. Гу Янь не понимал, откуда у Ин Чжэня вдруг возникло это странное, тяжёлое настроение.
— Мы лишь... — Ин Чжэн нахмурился, не зная, как объяснить всё наставнику.
Его недовольство тем, что Гу Янь обучает Фусу, рождалось из глубоких внутренних опасений. Правитель Цинь боялся, что в душе старшего сына прорастёт зерно непокорности. Но выскажи он это вслух, Гу Янь наверняка посчитал бы подобные страхи беспочвенными: ведь сам правитель находился в расцвете сил, а его первенец был всего лишь четырёхлетним ребёнком.
Однако воспоминания о прошлой жизни неизгладимым клеймом въелись в его память. Картина того, как государство Цинь рушится под ударами выживших мятежников шести царств, отзывалась в душе гордого властелина въедливым сомнением в собственных силах. Ин Чжэн полагал, что после перерождения обретал достаточную твёрдость и решительность, исправив множество роковых ошибок. Но увидав, как Фусу тянется к Гу Яню с просьбой обучить его наукам, он осознал: никакой несгибаемой силы в нём не было. Все эти годы он лишь бежал от гнетущего чувства вины.
Держава циньцев, возводимая трудами многих поколений на протяжении сотен лет, сгинула в одночасье именно при его жизни. И пусть сам он не стал последним правителем сгинувшего государства, как не стал им и его сын, Ин Чжэн не собирался уходить от ответственности.
Именно из-за этих грызущих сомнений перед его взором снова вставал образ старшего сына, яростно отстаивавшего свою правду в дворцовом зале перед его престолом; вспоминалось его вынужденное самоубийство, а следом — беспомощный взгляд собственного духа на то, как падает павшая столица Сяньян. Вот почему, едва ребёнок проявил усердие к учёбе, правитель устрашился: вдруг настанет день, когда сын посчитает своего отца недостойным государем?
Гу Янь не видел смущения на лице Ин Чжэня, но, сопоставив его прежние поступки со своими догадками о небывалой проницательности правителя, в общих чертах понимал, какими думами тот терзается. Какими бы великими деяниями ни прославляли Ин Чжэня летописи и какими бы жестокостями ни попрекали, сейчас перед Гу Янем сидел обычный человек. Человек, достигший невероятного могущества в молодые лета, но затем ставший свидетелем гибели собственного наследия. Ему тоже были ведомы слабости, неуверенность и тревожные мысли — разница заключалась лишь в том, что он умел подавлять душевную шаткость непреклонной волей и действием.
Гу Янь слегка постучал пальцами по столу — старый, привычный жест, которым он привлекал внимание Ин Чжэня.
— Если вам трудно облечь это в слова, не нужно, — тихо проговорил он. — В этом нет ничего страшного.
Затем он кивнул в сторону Фусу, погружённого в изучение доски:
— Главное, что Ван-шан сделал правильный выбор. Не так ли? Если на душе неспокойно, дайте время ему — и себе тоже. Некоторые вещи не терпят спешки. Впереди у нас долгие годы, не обязательно решать всё прямо сейчас.
Ин Чжэн молча кивнул, не став развивать тему.
Гу Янь понял, что тот не желает продолжать, и не стал настаивать, плавно переведя разговор на дела царства Чу. Тревоги правителя перекликались с его собственными мыслями, а потому Гу Янь без долгих прелюдий перешёл к замыслам, касающимся чуских земель, пока генерал Ван Цзянь штурмовал город за городом.
— Чусцы нравом буйны и непокорны, а циньцев и вовсе люто ненавидят. Если Ван-шан желает, чтобы подданные Поднебесной покорились вам душой и сердцем, в этом вопросе требуется крайняя осмотрительность!
Ин Чжэн прекрасно всё понимал, вот только действенного решения у него пока не было. Ван Цзянь вот-вот должен был занять большую часть чуских владений, однако благодетельные указы Гу Яня в глазах жителей Чу ничего не стоили. В краю, где урожай снимали дважды в год и в изобилии производили шёлк, даже высокие государственные подати не мешали людям жить в праздности и достатке. Когда столь богатая держава внезапно окажется под властью Цинь, чусцы, на какие бы уступки им ни шли, всё равно будут считать циньцев жестокими поработителями.
— И как же нам поступить? — спросил Ин Чжэн, ища совета у учителя.
Гу Янь на мгновение задумался, после чего мягко спросил:
— Ван-шан, насколько вы доверяете повелителю Чанпину и повелителю Чанвэню?
Оба они являлись сородичами циньского дома по материнской линии и приходились Ин Чжэню дядьями, а заодно — двоюродными дедушками нынешнему царю Чу... если, конечно, тот действительно происходил из рода Сюн.
— Учитель хочет сказать, что мне следует отправить повелителя Чанпина и повелителя Чанвэня управлять бывшими землями Чу, дабы они склонили к нам местный люд? — Ин Чжэн нахмурился. В прошлой жизни он уже пробовал этот путь, но всё закончилось тем, что после падения чуской столицы генерал Сян Янь провозгласил повелителя Чанпина новым царём Чу и тот возглавил восстание против Цинь. Подобный шаг казался правителю опрометчивым.
— Пока царь Чу всё ещё восседает на престоле, отправка повелителя Чанпина и повелителя Чанвэня в чуские земли станет сильным ходом. Внешне это будет выглядеть так, будто «чусцы управляют чусцами». Однако оба повелителя — подданные Цинь, и на деле через их имена управлять Чу будет именно Цинь. Что же до того, как завоевать доверие народа...
Заметив, что Фусу играет неподалёку и может услышать разговор, Гу Янь обмакнул палец в пиалу с водой и вывел на столе четыре иероглифа:
Правитель Чу — не из рода Сюн.
Ин Чжэн прищурился, вглядываясь в мокрые знаки. Его разум мгновенно включился в работу, и в памяти всплыло известие, полученное некоторое время назад: царь Чу казнил повелителя Чуньшэня.
Почему он поступил так?
Даже если правитель опасался влияния и высокой славы повелителя Чуньшэня и желал избавиться от него, время для расправы было выбрано совершенно нелепо. Повелитель Чуньшэнь находился в преклонных летах и без того сошёл бы в могилу через считаные дни. Зачем правителю брать на себя позор убийства заслуженного и мудрого сановника?
Затем, что само существование этого старца таило в себе угрозу, о которой нельзя было говорить вслух.