Перед Южными воротами дворцовой цитадели Гу Янь стоял во главе чиновничьего сословия, безмолвно ожидая повеления. Вскоре евнух-сыжэнь должен был подать знак, что правитель готов принять подданных.
По законам канонов Чжоу, владыкам поднебесной надлежало иметь три двора и пять ворот. Три двора делились на Внешний двор, Административный двор и Малый пиршественный двор — последние два составляли Внутренний двор. Внешний двор, именуемый также Великим, собирался для провозглашения государственных указов, уложения законов, вершения судеб империи и пышных ритуалов. В Административном дворе велась ежедневная рутина, а в Малом пиршественном дворе принимали чиновников, вернувшихся с отчётами из дальних провинций.
Слабое здоровье редко позволяло Гу Яню присутствовать во Внутреннем дворе; в Малый пиршественный двор он выходил лишь тогда, когда возникала крайняя нужда обсудить соображения с советниками. Правитель Ин Чжэн, отличавшийся неутомимым усердием в делах, повелел созывать Внешний двор строго дважды в месяц — в новолуние и полнолуние. Гу Яню вполне хватало этих выходов.
И как раз сегодня настал день Великого собрания.
Стоявший за его спиной Ли Сы бросил взгляд на небосвод. Рассудив, что до начала аудиенции есть ещё пара мгновений, он сделал шаг к премьер-министру и чинно наклонил голову:
— Приветствую премьер-министра.
Гу Янь скромно относился к чинопочитанию, однако Ли Сы полагал, что на официальных собраниях следует свято соблюдать ритуал. Возглавляя одно из министерств, он имел право ограничиться глубоким уклоном, тогда как менее знатные чиновники обязаны были падать перед Гу Янем ниц.
Гу Янь едва заметно вскинул руку, разрешая подняться, и тихо спросил:
— У судебного арбитра есть ко мне дело?
Ли Сы мягко усмехнулся. Трудно было сказать, звучало ли в его голосе искреннее участие или тонкий расчёт:
— До меня дошли слухи, что вчера господин премьер-министр изволил принять моего младшего соученика, прибывшего из земель Хань. Натура у него упрямая, строптивая, к правилам света он не привык. Опасаюсь, как бы он не проявил дерзость перед вашим превосходительством. Разрешите мне, как старшему соученику, принести вам извинения за его неосмотрительность.
С этими словами Ли Сы вновь вознамерился согнуться в поклоне.
Гу Янь тихо хохотнул. Набалдашником своего посоха с головой совы он слегка прижал вскинутые в поклоне кисти Ли Сы и со спокойной небрежностью проговорил:
— А я и позабыл, что судебный арбитр и господин Фэй вышли из одной школы. Такая трогательная забота о соученике свидетельствует о непревзойдённой мудрости почтенного Сюнь-цзы. Впрочем, господин Фэй ничем меня не оскорбил, так что судебному арбитру незачем источать излишнюю учтивость.
Что же до «незнания ритуала» — Хань Фэй происходил из правящего дома Хань, и его манеры были безупречны.
— Ну и славно, славно... — забормотал Ли Сы, а сам втайне гадал, проникся ли Гу Янь уважением к талантам Хань Фэя.
Затянувшуюся беседу прервал тяжелый скрип: стражники медленно распахнули высокие створки ворот. Из глубины дворца спешно приближался евнух-сыжэнь. Ли Сы пришлось проглотить готовые сорваться с языка слова и занять свое место в строю. Выслушав повеление войти, Гу Янь поправил край одежд, сжал рукоять посоха и первым переступил порог Южных ворот.
След в след за ним двинулись высшие сановники Цинь — широкий шлейф их тёмных чиновничьих одежд колыхался на ветру, придавая шествию величественный вид.
Внешний двор располагался между воротами Гаомэнь и Иньмэнь — по сути, это был не просто проход, а величественный тронный зал. Ин Чжэн стоял во главе залы. На нём не было ни ритуального венца-мяньлю, ни парадных одежд — лишь строгий, царственный халат без лишних украшений.
Будучи премьер-министром, Гу Янь обладал высшими привилегиями: он мог не семенить мелкими шажками перед государем и не назваться по имени при представлении. Однако, возглавляя колонну, он не мог позволить себе вальяжную прогулку, дабы не задерживать идущих следом и не вводить их во грех нарушения дворцового этикета. Потому он двигался так же собранно и быстро.
Когда сановники заняли отведённые места, глашатай размашисто выкликнул:
— Склонитесь!
В едином порыве чиновники пали ниц. Гу Янь же лишь исполнил высокий приветственный поклон-и. Ин Чжэн слегка выдвинул руки вперёд в ответном жесте, после чего Гу Янь выпрямился. Вслед за ним поднялись и прочие придворные, замерев в ожидании слова государя.
Глашатай во всеуслышание огласил тему сегодняшней встречи.
Главным вопросом собрания была участь отпрысков побеждённого царского дома Хань. В обычное время подобную проблему решили бы без лишней огласки, однако Ин Чжэн намеревался сделать расправу над Хань показательным уроком для остальных пяти царств, а потому вынес её на всеобщее обсуждение. Как только глашатай смолк, по зале пронёсся гул вкрадчивых голосов. Благодаря реформе Гу Яня ведомства были строго разделены, и сановники совещались группами по сферам ответственности, отчего каждый угол зала рассматривал дело со своей колокольни.
Чиновники Министерства внутренних дел ломали голову над тем, как внести бывшего властелина и его родичей в податные списки, распределить между ними наделы, обложить налогами и привлечь к повинностям. Министерство чинов размышляло, как поступать с теми из знати, кто вздумает сдавать экзамены на государственную службу. И только Министерство наказаний под началом Ли Сы подошло к делу предельно просто: переступил закон — отправляйся на плаху или плати по уложению.
Гу Янь слегка повернул голову и едва заметным взглядом указал Ин Чжэну в сторону представителей Военного министерства.
Разумеется, он вовсе не призывал выслушивать генералов — он лишь намекал правителю на самый точный и простой способ решения.
Ин Чжэн едва заметно усмехнулся, вскинул ладонь, призывая зал к тишине, и произнес:
— Есть ли у моих сановников дельные мысли?
Ответом ему стало гробовое молчание. Взоры присутствующих метались между государем и премьер-министром: все ждали, чтó предложит Гу Янь. Опираясь на деревянный посох с головой совы, Гу Янь выступил из строя. Каждый шаг сопровождался сухим стуком дерева о каменные плиты пола, который странным образом сливался с размеренным мотивом дворцовых музик.
Выждав, пока музыкальная фраза угаснет, Гу Янь со всей мягкостью проговорил:
— Казнить.
На его лице при этом не дрогнул ни один мускул. Можно было подумать, будто речь идёт не об уничтожении сотен венценосных душ, а о банальном заклании фазана к обеду.
Тихий, спокойный голос премьер-министра прозвучал под сводами с поразительной четкостью.
На мгновение над собранием повисла мертвая тишина, но в следующее мгновение зала взорвалась бурей споров. Поднялся невообразимый гвалт. Гу Янь и Ин Чжэн терпеливо ждали, пока волнение уляжется. Наконец Цинь-ван спросил:
— Чем обусловлено такое решение?
Гу Янь с улыбкой ответил:
— Великая Цинь не станет кормить бесполезные рты. И уж тем более — те бесполезные рты, что несут в себе смертельную угрозу.
Он отдавал себе отчёт: большинство княжеских отпрысков получили изысканное воспитание, владели тонкостями ритуалов и хранили древние, недоступные черни знания. Но вместе с тем с пелёнок им вдалбливали единственную истину: благо рода превыше всего. А для владычествующих домов «процветание рода» означало лишь одно — возвращение на престол. Иного пути они не знали.
Эта спесь въелась в плоть и кровь древнейших родов вроде Цзянь из Ци, Ми из Чу или Цзи из Янь — властных династий, чьи корни уходили во времена царствования Ся. Они властвовали над Поднебесной веками, и с ними не шло в сравнение даже царство Хань, поднявшееся лишь после раздела Цзинь.
И уж подавно с ними не совладать циньцам, которые когда-то лишь пасли коней для дома Чжоу да сдерживали набеги варваров-цюаньрунов.
Коли сегодня проявить мягкосердечие к ханьской знати, то как поступать завтра с Ци, Чу и Янь? Оценивая положение с точки зрения безопасности государства, Гу Янь твердо верил: сорняки вырывают с корнем.
Бесполезны ли они? Землю пахать эти барчуки, конечно, не умели, однако дураками не были — достаточно взглянуть на Хань Фэя, который даже в немилости у родичей обладал глубочайшим умом. И всё же Гу Янь, сам происходивший из знатного рода, прекрасно понимал: доверять этим людям обучение народа или использовать их познания — смертельно опасно.
Долг аристократа — ставить пользу своего дома превыше всего, даже выше собственных убеждений. Разве станут династии, веками дышавшие гордыней, искренне просвещать черноголовых? Любое их слово будет отравлено скрытым ядом. Обучение народа — оплот государства, и Гу Янь не намеревался ввергать будущее Цинь в руки заговорщиков.
Впрочем, выкладывать эти глубокие выкладки на всеобщее обозрение не требовалось. Стоило Гу Яню обронить слова об «избавлении от бесполезных ртов», как по залу прокатился одобрительный смех. Даже в уголках глаз Ин Чжэна блеснули веселые искры. Сдержав улыбку, правитель Цинь произнёс:
— Однако по законам Цинь законные сыновья правителя Хань подпадают под Указ о распространении милости, дабы унаследовать урезанные наделы и титулы. Если мы вырежем их до единого, не нарушим ли собственное уложение?
Гу Янь понимающе кивнул:
— Верно. Потому казнить следует не всех и не в один день.
Первое относилось к кругу лиц, второе — к срокам.
Тут вперёд вышел Ли Сы. Согнувшись перед правителем и премьер-министром, он подал голос:
— Полагаю, разумно даровать жизнь тем, кто отстоит от нынешнего государя далее чем на три поколения. Всех же прямых наследников и ближнюю родню — предать смерти.
Иными словами, сыновья, внуки, правнуки и родные братья правителя подлежали уничтожению. А уж предлогов сыщется избыток: нарушение законов, внезапный недуг или побег. Ли Сы был уверен, что сумеет обставить дело чисто, если перекрыть утечку слухов.
Таким образом сохранялась жизнь лишь тем, кто давно утратил реальную власть. Земельные наделы Хань Бо по Указу о распространении милости дробно разойдутся между дальними родичами, и уже через поколение от них останутся лишь жалкие деревушки, не способные бросить вызов столице.
Ин Чжэн жестом велел Гу Яню составить подробную бумагу на основе этих соображений, после чего продолжил:
— А как поступить с девами из царского рода?
Речь шла о знатных девицах и принцессах. Не стóило недооценивать этих избалованных красавиц: они владели грамотой не хуже мужчин, а выходя замуж, рожали наследников и воспитывали их в духе мести и верности павшему царству. Ин Чжэн с тревогой думал о плодах такого воспитания.
На этот счёт у Гу Яня имелись свои соображения.
Ин Чжэн намеревался увезти ханьских дев в Сяньян. Однако Гу Янь вовсе не собирался тратить государеву казну на содержание пышного гарема. Царство пало, знатные девы лишились привилегий — так с какой стати им прозябать в праздности?
Прежде Гу Янь пытался внедрить в Цинь мануфактурный труд с разделением обязанностей, но простые люди, привыкшие к натуральному хозяйству, не изъявили ни малейшего желания идти на фабрики. Сколько бы он ни доказывал сановникам выгоду такой работы, идея встретила отпор: запереть человека в четырех стенах и заставить выполнять однообразные движения казалось немилосердным и противным самой человеческой природе.
Однако ради будущих свершений империи Ин Чжэн нуждался в мощном производстве. Освободившиеся от имуществ аристократки идеально подходили для этого замысла. Лишившись отцов, мужей и сыновей, потеряв земли и права, они внушали опасения правителю. Так пусть же послужат на благо Цинь!
Разумеется, жестоко измываться над ними Гу Янь не планировал — лишь дать дело, обеспечивающее кусок хлеба. Вдобавок он намеревался использовать их пример ради более крупного замысла.
— Женщины наделены тонким умом, — развернул свою мысль Гу Янь. — Вспомните Великую вдовствующую царицу Сюань: в мудрости она не уступала мужчинам, разница лишь в том, что девиц редко обучают грамоте. И кроме Цинь да Чу, мало где женщинам дозволено вести дела или занимать должности. Обычно их жизнь ограничена очагом. Но много ли добра в бедном доме, чтобы над ним непрестанно чахнуть?
Обрисовав судьбу знатных пленниц, Гу Янь продолжил:
— Мы попусту теряем рабочие руки. Если во всеуслышание объявить, что даже бывшие принцессы трудятся на благо государства, простые подданные последуют их примеру. Женщины выйдут за порог и возьмутся за дело. Академии открыты для всех без различия пола, и как только в народе укоренится мысль, что девам открыт путь в торговлю и государственное управление, число учениц в уездах вырастет само собой.
В Цинь и прежде женщинам разрешалось служить в войсках и получать чины, не говоря уж о торговле. Посему предложение Гу Яня не встретило возражений: оно разом снимало головную боль с устройством бывших аристократок, и совет единодушно утвердил его.
* * *
Тем временем в поместье премьер-министра Хань Фэй, с утра игравший в шашки с Гань Ло, сидел как на иголках. Он догадывался, что на Великом собрании Гу Янь решает участь его сородичей, доселе тешивших себя наивными надеждами на милосердие Цинь. Но, к собственному удивлению, Хань Фэй так и не нашел в себе сил подать им весточку.
Гань Ло отставил фигуру и непринужденно спросил:
— Господин Фэй учился у почтенного Сюнь-цзы. Могу ли я узнать, что за человек ваш наставник?